Библиотека. Это был не просто зал с книгами. Это был лабиринт знаний и безумия. Бесконечные стеллажи из черного дерева уходили ввысь, в невидимый, поглощающий свет потолок, теряясь в клубящейся тьме на головокружительной высоте. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным запахом старой кожи переплетов, пыльного пергамента и чего-то еще — горьковатого, как полынь, и сладкого, как разлагающаяся роза. И тишина. Благословенная, оглушительная, давящая тишина, в которой лишь слышалось биение ее собственного сердца.
Она прислонилась спиной к массивной двери, пытаясь отдышаться, ее грудь сильно вздымалась. Дрожащей рукой она провела по шее, где осталось жгучее пятно от его губ и легкая царапина от клыков. Ее взгляд, блуждающий по полумраку, упал на огромный дубовый стол, стоящий в центре комнаты, как алтарь. На нем, в луче бледного света, падающего откуда-то сверху, лежала единственная книга.
Она была неестественно большой, ее переплет был сделан из черной, пульсирующей, словно живой, кожи. На обложке не было ни названия, ни имени автора. Лишь один символ, вытесненный мерцающим серебром, которое казалось жидким и двигалось: шип, обвитый умирающей розой, чьи лепестки опадали и превращались в крошечные, стилизованные черепа. Книга дышала. Она ждала. И Элиана, с замиранием сердца, поняла, что это послание. Или ловушка, приготовленная специально для нее.
Дрожащей рукой, пальцы которой все еще хранили память о жгучем прикосновении его кожи и солоноватом вкусе собственной крови, она коснулась переплета. Кожа книги была теплой, почти живой, и пульсировала под ее ладонью с медленным, мерзким ритмом, словно спящее сердце. С глухим шепотом, похожим на вздох тысячелетней могилы, тяжелая обложка откинулась.
Первая же страница, пожелтевшая и испещренная паутиной трещин, заставила ее кровь буквально застыть в жилах, превратившись в ледяную жидкую глину в венах. В центре, выведенный чернилами цвета старой крови, был изображен ее собственный, хорошо знакомый с детства фамильный герб — сова, пронзенная мечом. Но ниже… Ниже простиралось генеалогическое древо Локхартов, его корни, уходящие в такую глубь веков, что от них веяло смрадом забытых склепов. И на каждой ветви, возле имени каждой женщины — Эммы, Изабеллы, Шарлотты, Элеоноры — стояла аккуратная дата и одна и та же пометка, выведенная темными, почти бурыми, будто кровяными, чернилами:
«Принесена в дар Тени. Поглощена. Пребывает в Блэкторне.»
Слова плясали у нее перед глазами, выжигая сетчатку. Это был не просто список. Это была опись. Перечень человеческих жизней, отданных на алтарь этого места. И последнее имя в этом столбце проклятий, еще свежее, будто только что вписанное пером, обмакнутым в ее собственную кровь, с датой, которая должна была наступить через три дня, было ее.
ЭЛИАНА ЛОКХАРТ.
Воздух покинул ее легкие. Она не была случайной жертвой, залетевшей в паутину. Она была последней в длинной, отлаженной цепи ритуальных жертвоприношений. Избранницей. Последним звеном. И ее судьба была не просто смертью, а вечным, осознанным заточением в стенах этого живого, дышащего ненавистью дома-демона. Ее душа должна была стать топливом, ее страдания — музыкой для этого симфонического оркестра ужаса.
И как будто в подтверждение ее догадок, кожа на ее шее, там, где всего несколько минут назад коснулись его губы и острие клыков, заныла пронзительным, горячим жаром. Она подбежала к ближайшему витринному стеклу, служившему слабым зеркалом в сумраке библиотеки. И увидела. Теперь явственно, не как тонкая паутинка, а как ясный, изящный, темно-багровый узор, похожий на цветок мандрагоры с извивающимися, как щупальца, корнями. Он пульсировал в такт ее бешеному сердцу, будто паразит, поселившийся под кожей.
И в гробовой, давящей тишине библиотеки, нарушаемой лишь шепотом древних фолиантов, ей послышался его голос. Не снаружи. Не из-за двери. Он прозвучал прямо в ее разуме, ласковый, как поглаживание по кинжалу, и ядовитый, как цикута.
— «Теперь ты начинаешь понимать, моя невеста?» — голос был похож на черный бархат, обволакивающий ее сознание. — «Бегства нет. Его никогда и не было. Ты была моей с самого твоего первого вздоха. Есть только принятие. Приди ко мне добровольно… откройся мне…, и я сделаю твою вечность пиром нескончаемых наслаждений, а не веком немых мук в стенах, что станут твоей единственной реальностью.»