В голосе звучала не угроза. Искушение. Сладкое, всепоглощающее, опасное. И самое ужасное было то, что ее тело, все еще помнящее его прикосновение, отозвалось на него глубоким, постыдным трепетом. Вечность с ним… Вечность в этом аду… но в его объятиях. Это было страшнее любой пытки.
И она не знала, что страшит ее больше: эта вечность или мысль о том, чтобы ее лишиться.
Глава 5. Слова, написанные кровью
Библиотека была не комнатой, а бесконечным лабиринтом, уходящим в самое сердце тьмы. Стеллажи из черного, отполированного временем и отчаянием дерева, вздымались ввысь, теряясь в паутине теней, которые не просто лежали, а шевелились, перетекали, словно стаи нетопырей, готовые свалиться на нее с высоты. Бесчисленные тома в переплетах из потертой кожи, пергамента и странной, пульсирующей плоти, испещренных тиснеными символами, мерцали в призрачном свете одинокого светильника на столе. Его абажур, желтый и пергаментный, был сделан из высушенной и растянутой человеческой кожи, отбрасывающей на стены жуткие, извивающиеся силуэты, повторяющие сцены с резных стен.
Воздух был густым и тяжелым, как вдыхание савана. Он пах пылью веков, сушеными травами вроде полыни и белены, ладаном отчаянных молитв и… медью. Свежей, теплой кровью. Этот насыщенный, металлический запах исходил от книги, что лежала перед Элианой. Ее обложка из черной, зернистой, словно кожа рептилии, плоти была неприлично теплой на ощупь, и под ее дрожащими пальцами она чувствовала слабую, но отчетливую ритмичную пульсацию, как будто держала в руках живое, бьющееся сердце, вырванное из груди.
Слова на странице, казалось, плавали и двигались, извиваясь как черви. Генеалогическое древо Локхартов было не просто чернильной росписью. Имена и даты были выведены веществом, которое со временем потемнело до ржаво-бурого цвета, но в жирных, замысловатых завитках букв Элиана с леденящим душу ужасом узнавала ту самую текстуру и тот же сладковато-металлический запах, что исходил от пролитого вина в ее комнате. Это была кровь. Кровь ее предков, впитанная пергаментом, ставшая чернилами для ее собственного приговора.
Она лихорадочно перелистывала страницы, ее пальцы оставляли на полях влажные следы. Легенды, заклинания, ритуалы. Проклятие Блэкторна не было наказанием — оно было голодом. Древним, ненасытным голодом Сущности, прикованной к этим камням первым Локхартом, гордым алхимиком, который попытался украсть ее силу для вечной жизни. Он проиграл. И с тех пор каждый Локхарт, рожденный с «меткой тени» — с этими роковыми глазами цвета весенней листвы — был обречен стать жертвой, топливом для вечного существования и Сущности, и ее Тюремщика.
Каэлан.
Он не был монстром в привычном смысле. Он был первым. Тем, кого алхимик пытался поработить. Теперь он и тюремщик, и часть тюрьмы. Его плоть срослась с камнем, его душа сплелась с голодной Сущностью Блэкторна в один узел вечных мук. И единственное, что могло ненадолго ослабить эти оковы, дать ему вкус былой свободы и силы… была душа и кровь Локхарта. Чистая, родственная, проклятая кровь.
Элиана отшатнулась от стола, как от раскаленного железа. Ее тело затряслось от судорожных рыданий, смешанных с истерическим, горьким смехом, от которого сводило челюсти. Ее жизнь, ее потеря семьи, ее одиночество… все это было не случайностью. Это был тщательно спланированный, многовековой ритуал. Подготовка идеальной жертвы, лишенной корней и надежды, эмоционально опустошенной, идеальной для поглощения.
Внезапно, без единого прикосновения, книга сама перелистнулась на последнюю страницу. Шорох был похож на шепот умирающего. Там не было текста. Там было изображение. Идеально выписанное, фотографически точное, словно сделанное рукой гениального и безумного мастера. На нем была она, Элиана, стоящая в центре зала с резными стенами. Но она была не одна. Позади нее, обняв ее, прижимаясь к ее спине всем телом, стоял Каэлан. Его голова была склонена к ее шее в почти любовном жесте, а его руки с острыми ногтями обнимали ее талию, но выражение его лица было не хищным, а… одержимым. Полным благоговейного трепета и жажды. А ее собственная голова была запрокинута, обнажая горло, на губах играла улыбка чистого, безудержного экстаза, а глаза сияли не изумрудным светом, а тем же демоническим золотым огнем, что и у него. И на ее коже, от шеи и ниже, по всему обнаженному телу, цвели и переплетались те самые темные, пульсирующие руны, что были на нем.