Под изображением была одна-единственная фраза, выведенная свежей, алой, почти жидкой кровью, которая медленно проступала на пергаменте, словно ее только что нанесли:
«И станет Плоть Единой, и Голод утолится, и Тень обретет форму вновь.»
И тут же, как эхо, прямо в ее сознании, прозвучал его голос, насыщенный темной нежностью и торжеством:
— Нравится наше будущее, моя невеста? Оно так близко… Я чувствую твой страх. И твое желание. Они плетут для нас один и тот же гобелен.
Она взвизгнула, не своим голосом — хриплым, полным животного ужаса, и рванулась к двери, но массивные дубовые створки, казалось, вросли в каменную кладку. Засов, тяжелый и железный, был на ее стороне, но нечто иное удерживало дверь. Тени. Они сгустились вокруг косяка, плотные, вязкие, как жидкий асфальт, пульсирующие зловещей жизнью и источающие ледяной холод, который обжигал кожу.
Каэлан стоял в другом конце библиотеки, прислонившись к стеллажу с томами, чьи переплеты были сшиты из человеческой кожи. Он выглядел иначе — более реальным, более плотским, словно сама тьма сконденсировалась в его облике. Его черты, и без того безупречные, стали еще резче, еще скульптурнее, будто выточенными рукой безумного бога. Руны на его коже светились ровным, призрачным серебристым светом, и в его золотых глазах, этих расплавленных солнцах, плескалась не просто хищная усмешка, а нечто более древнее и страшное. Голод. Но не только к крови. К покорности. К душе. К теплу живой плоти.
На нем не было рубашки. Лишь черные брюки из тончайшей шерсти, низко сидящие на точеных бедрах, подчеркивающие каждую линию его мощного телосложения. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое витражное окно, разбитое и покрытое вековой грязью, освещал его торс. Он не был просто мускулистым. Он был скульптурным, как изваяние падшего архангела, созданного для соблазна и разрушения. Каждая мышца, каждый рельеф пресса, каждый изгиб мощных плеч и грудной клетки был выточен с неестественной, пугающей красотой. Шрамы-руны, словно живые змеи, спускались с его висков, оплетали шею, мощные плечи и грудную клетку, сходились на плоском, напряженном животе и терялись в соблазнительной тени под поясом брюк. Они пульсировали в такт его дыханию, словно по ним текла не кровь, а чистая, первозданная магия.
— Ты прочла сказку своей семьи, — он медленно, с нечеловеческой грацией, пошел к ней, его шаги были бесшумными, как падение пера в гробовой тишине. Воздух сгущался с каждым его шагом, заряжаясь статикой, от которой зашевелились волосы на ее руках и затылке, а тонкая ткань платья прилипла к влажной от страха коже. — Ты видишь, что ты не жертва. Ты — соучастник. Ты — завершение. Венец многовекового ритуала.
— Я никогда не соглашусь на это, — выдохнула она, прижимаясь спиной к холодным, неподатливым дверям, чувствуя, как ее собственное сердце бьется в унисон с пульсацией его рун.
— Ты уже согласилась, — он оказался перед ней в один миг, не преодолев расстояние, а просто перестав существовать в одной точке и возникнув в другой. Его жар, исходящий от голого торса, обжег ее кожу сквозь одежду, как излучение печи. Он не касался ее, но она чувствовала его всем своим существом — каждой клеткой, каждым нервом. — Твое тело отвечает мне. Твой страх… он сладок, как спелый персик. Но твое желание… оно пьянит сильнее самого старого вина.
Его рука поднялась, и он провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. Обжигающе горячо, как прикосновение раскаленного металла. Она вздрогнула, но не отпрянула. Предательское, стыдное тепло разливалось по ее жилам, пульсируя в низу живота, заставляя ее сжиматься внутри от запретного возбуждения. Запах его — дикий, опасный, чисто мужской, с примесью дыма и темной магии — заполнил ее легкие, лишая воли, кружа голову.
— Я могу заставить тебя, — прошептал он, его губы оказались в сантиметре от ее, его дыхание, пахнущее гранатом и озоном, обжигало ее кожу. — Я могу наслать на тебя кошмары, что сведут с ума. Я могу приказать теням скрутить тебя и доставить к моим ногам. Но я не хочу этого.