Из глубины коридора, тонувшего во мраке, где тени двигались сами по себе, послышались шаги. Медленные, размеренные, полные нечеловеческой, хищной грации, словно крупный зверь, крадущийся по своему владению. Элиана замерла, не в силах пошевелиться, прикованная к месту тем самым парализующим страхом, что обращает добычу в безмолвный, трепетный комок плоти. Из тени, которая сгустилась и отлила маслянистым блеском, возникла фигура.
Он был высок, под два метра, и его плечи, широкие и мощные, казалось, заполнили весь дверной проем, отбрасывая на нее огромную, поглощающую свет тень. На нем был простой, но безупречно сшитый черный камзол из тончайшей шерсти, обтягивающий торс, будто вторая кожа, и откровенно подчеркивающий рельеф мощной грудной клетки, плоского живота и узких, почти женственных бедер. Но ее взгляд, завороженный и ужасный, приковало к его лицу.
Оно не было человеческим. Или было, но боги, лепившие его, сошли с ума, решив создать нечто совершенное, отталкивающее и порочно прекрасное одновременно. Черты его были резкими, высеченными будто из мрамора самим Микеланджело для его самых демонических творений: высокие, точеные скулы, сильный, волевой подбородок с едва заметной ямочкой, губы — тонкие, изогнутые в едва уловимой усмешке, обещавшие как невыразимую нежность, так и бездну жестокости. Но кожа… Кожа была бледной, как у утопленника, мертвенно-фарфоровой, и по ней, от висков, вдоль резко очерченных скул и дальше, под низкий воротник, тянулись причудливые, извивающиеся узоры. Они были похожи на древние, запретные руны или шрамы от темной магии, вписанные в саму плоть. Они не были нарисованы — они будто пульсировали изнутри, мерцая при скудном свете едва заметным, фосфоресцирующим серебристым свечением, словно иней на могильном камне в лунную ночь.
И его глаза. Боже, его глаза. Они были цвета расплавленного золота, горячего и жидкого, с вертикальными, как у крупного хищника, зрачками. В них не было ни капли человеческого. Только бесконечная, хищная мудрость, тоска, прошедшая сквозь тысячелетия, и пожирающий, не скрываемый интерес… к ней. К ней, ее плоти, ее страху, ее душе.
Он остановился в паре шагов, и Элиана почувствовала исходящее от него волнами тепло. Противоестественное, обжигающе-притягательное. Оно обещало безопасность и гибель в одном флаконе, согревая ее заледеневшую кожу и заставляя кровь бежать быстрее, пробуждая в низу живота тот самый, постыдный, опасный трепет.
— Я Каэлан, — его голос, на этот раз звучащий в реальности, был подобен старому, выдержанному виски и черному шелку, обернутому вокруг отточенного лезвия. Он скользнул по ее коже, заставляя каждый нерв трепетать в странном предвкушении. — Хозяин Блэкторна. А ты… — Его золотой взгляд, тяжелый и физически осязаемый, медленно, с нескрываемым наслаждением, скользнул по ее лицу, обнаженной шее, задержался на округлостях груди, подчеркнутых корсетом, будто раздевая ее, лаская и угрожая одним лишь взглядом. — Ты новая птичка, залетевшая в мою клетку. И какая же ты хрупкая… и прекрасная.
Он протянул руку, но не чтобы дотронуться. Его длинные, изящные пальцы с острыми, идеально очерченными ногтями, похожими на когти, повелительным жестом указали на сумку, выпавшую у нее из ослабевших пальцев.
— Твои покои наверху. Второй поворот направо. Последняя дверь в конце коридора. — В его глазах, этих золотых озерах тьмы, вспыхнула аморфная, опасная искра, и уголок его грозных губ дрогнул. — Не заблудись. Ночью… дом становится другим. Он дышит. И он не всегда гостеприимен к незваным гостям. Особенно к таким… сочным.
Он повернулся, и его плащ из невесть какой темной, поглощающей свет ткани взметнулся, скрыв его от глаз, будто растворившись в тени, из которой и появился. Но его присутствие осталось. Оно заполнило собой всё, плотное, осязаемое, живое, давящее на грусть и щекочущее нервы.
Элиана, все еще дрожа, но уже от смеси ужаса и какого-то дьявольского возбуждения, подняла сумку. Последний луч угасающего дня, кроваво-красный, пробился сквозь грязное окно и упал на стену напротив, выхватив из мрака огромное, покрытое паутиной и трещинами зеркало в позолоченной, облупленной раме. Она посмотрела в него и застыла, кровь стыну в жилах.
В отражении она была одна. Совершенно одна в этом гигантском, пустом холле. Ее собственное отражение — бледное, с огромными испуганными глазами.