Но в самой глубине стекла, в самом его сердце, за слоем серебра и времени, она увидела движение. Две точки расплавленного золота, горящие в темноте, как угли в пепле, пристально, неотрывно смотрели на нее. Они были не снаружи. Они были внутри зеркала, в том самом мире, куда не должна проникать жизнь.
И в тот же миг в ее разуме, в самой глубине ее существа, снова прозвучал тот же бархатный голос, на этот раз с едва уловимой, леденящей душу и одновременно возбуждающей ноткой наслаждения и обладания:
«Добро пожаловать домой, Элиана. Игра началась. И я так ждал партнера… достойного меня».
Глава 2. Шепот в бархате тьмы
Комната, в которую она вошла, была не убежищем, а еще одной ловушкой, пусть и позолоченной. Потолок тонул в клубящейся, почти жидкостной тени, из которой, казалось, вот-вот проступят очертания чьих-то лиц. Воздух был густым и тяжелым, как вдыхание самого времени; он пах старыми, рассыпающимися в пыль книгами, засохшими травами вроде полыни и чертополоха, и едва уловимым, но пьянящим ароматом амбры и чего-то дикого, звериного — его запах. Он висел здесь, невидимый и вездесущий, как дым от тлеющих углей, пропитывая собой шелк обивки, дерево панелей, самые поры кожи.
Элиана бросила сумку на персидский ковер, истонченный до прозрачности, и звук упал в гробовую тишину мертвым грузом. Она дрожащими, почти синими от холода пальцами провела по резному, ледяному на ощупь изголовью кровати из черного дерева; гигантская спинка была увенчана изображением спящей горгоны, чьи змеиные волосы извивались по бархатным подушками цвета запекшейся крови, словно живые, готовые впиться в ее шею в любой миг. В огромном трюмо с потрескавшимся, как паутина судьбы, зеркалом ее отражение было бледным пятном, испуганным призраком, затерявшимся в этом царстве вечного мрака. Собственные глаза, изумрудные и слишком большие, смотрели на нее с немым укором.
Она подошла к окну, обхватив себя за плечи, пытаясь согреться в платье, которое вдруг показалось ей смехотворно тонким, почти невещественным. За свинцовыми стеклами, покрытыми паутиной причудливых морозных узоров, будто вырезанных ледяным скальпелем, бушевала ночь. Луна, полная и неестественно большая, висела в разорванных, клочковатых тучах, отливая болезненным, фосфоресцирующим светом. Он серебрил верхушки скрюченных, почти сломанных деревьев, превращая их в скелеты, застывшие в предсмертной агонии, их ветви-пальцы тянулись к ее окну в немом ужасе. Ветер выл, протяжно и безутешно, и Элиане почудилось, что в этом вое, пронизывающем стены, есть слова. Ее имя, произнесенное на языке бури.
Элиана…
Она отшатнулась от окна, сердце уйдя в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Это был не голос в голове, а настоящий, физический шепот, идущий из угла комнаты, где тени были особенно густы, маслянисты и, казалось, шевелились, дышали, принимая на мгновение форму высокой, знакомой фигуры.
Внезапно она почувствовала это снова — то самое присутствие. Оно сгустилось за ее спиной, наполнив комнату до краев, вытеснив собой весь воздух. Пространство заколебалось, зарядилось статическим электричеством, от которого зашевелились волосы на ее руках и затылке, а тонкая ткань платья прилипла к влажной от страха коже. Оно было не просто сзади. Оно было везде. Оно обволакивало ее, как саван, касаясь мысленными щупальцами самого нутра.
Она медленно, с трудом, словно противясь давлению целого океана, повернулась, и каждый позвонок в ее спине хрустнул от напряжения.
Комната была пуста. Но у зеркала трюмо стоял он.
Каэлан.
Не его отражение. Он сам. Его плотская, невыносимо реальная форма, от которой воздух становился гуще меда и горче полыни. Он не смотрел на нее.
Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, сливаясь с тьмой так, что лишь мерцание рун на его скулах, похожих на тайные письмена из другого мира, выдавало его присутствие.
Он был без камзола, лишь в простой черной рубашке из тончайшего батиста, расстегнутой настолько, что открывала мощную шею, ключицы и часть грудной клетки, где под бледной, испещренной темными, пульсирующими узорами кожей, угадывалась игра мышц. На его теле блики от несуществующего камина танцевали зловещий танец, отливая перламутром на его мертвенной коже. Он казался воплощением ночи, ее живым, дышащим сердцем, и в его позе была расслабленная мощь хищника, знающего, что добыча уже в клетке.