Его золотые глаза с вертикальными зрачками были прикованы не к ней, а к зеркалу, к ее бледному, искаженному ужасом отражению, застывшему в стекле, как бабочка на булавке. Его собственная фигура в зеркале была искажена, испорчена — тени липли к нему, как живые, голодные твари, а его глаза горели в отражении с удвоенной, адской силой, как два расплавленных солнца, готовых испепелить все на своем пути.
— Тебе не по себе, — произнес он, и его голос был как бархат, обернутый вокруг отточенного лезвия, вонзающийся прямо в сознание. Он не спрашивал. Он констатировал, словно врач, ставящий смертельный диагноз.
Его тихий голос заполнил собой каждую молекулу воздуха, проник под кожу, коснулся самых потаенных, темных струн ее души. Он медленно повернул к ней голову, и его шея издала едва слышный хруст.
— Дом чувствует твой страх. Он пьет его, как вино. Он обостряет все чувства. Делает вкус… ярче. Он питается им. Как и я, — его губы, эти тонкие, опасные лезвия, изогнулись в едва заметной, многообещающей улыбке, в которой не было ни капли тепла.
Он сделал шаг к ней. Не по полу, а так, словно пространство сжалось, подчиняясь его воле, и расстояние растворилось в дымке. Теперь он был в двух шагах. Элиана непроизвольно отступила, чувствуя, как по ее спине, под тонкой тканью платья, пробегает ледяная дрожь, а затем ее сменяет волна жара. Его тепло, то самое, противоестественное и манящее, обожгло ее, как дыхание печи. Запах амбры, дорогой кожи и чего-то дикого, ночной грозы, ударил в голову, вызвав пьянящее головокружение. Ее тело отозвалось на эту близость предательским, постыдным трепетом — низ живота сжался от сладкого спазма, смешанного со страхом и порочным любопытством, а соски затвердели, болезненно упираясь в ткань платья, жаждая прикосновения, которого она так боялась.
— Я… я не боюсь, — выдохнула она, ненавидя себя за эту слабость, за дрожь в голосе, выдававшую всю ее ложь.
— Врешь, — он ухмыльнулся, и это было одновременно ужасно и чертовски притягательно, как падение с высоты. Его губы, тонкие и изогнутые, приоткрылись, обнажив идеально ровные, слишком белые зубы. Клыки были чуть острее, чем у человека. Всего чуть-чуть. Но этого было достаточно, чтобы ее живот сжался от нового витка страха и возбуждения. — Я чувствую это на языке. Запах твоего страха… он сладкий, как самая зрелая вишня, и терпкий, как гранат. А еще я чувствую другое. Любопытство. Жар, который бежит по твоим жилам, когда я на тебя смотрю. Ты вся пахнешь противоречием, девочка. И это… восхитительно.
Он оказался перед ней в один миг, не сделав ни шага, просто растворившись в одном месте и материализовавшись в другом, нарушив все законы физики. Теперь она чувствовала исходящее от него пекло, слышала тихий, ровный гул его могущества, исходящий из самой глубины его существа. Он поднял руку, и Элиана замерла, застыв между животным желанием отпрянуть и темной, всепоглощающей жаждой, чтобы он, наконец, прикоснулся, положил конец этому невыносимому напряжению.
Его пальцы, длинные и изящные, с острыми ногтями, отполированными до вида обсидиановых когтей, что могли разорвать плоть, как гнилой шелк, медленно, с невыносимой, мучительной нежностью, коснулись ее щеки. Прикосновение было парадоксом — обжигающе горячим, как раскаленный металл, и ледяным, как прикосновение трупа, одновременно. Оно прожигало кожу, оставляя за собой видимый след из алых мурашек и внутреннего огня, который пульсировал в такт ее бешеному сердцу. Она резко, коротко вскрикнула, больше от шока, чем от боли, но ее тело, ее предательское, пробудившееся тело, не отстранилось. Напротив, оно потянулось к этому порочному прикосновению, как плющ к стене, обреченной на обвал, жаждая большей близости, большего жара.
— Что ты такое? — выдохнула она, ее голос был хриплым, разбитым шепотом. Она утопала в его нечеловеческих глазах, этих расплавленных золотых озерах, где плескались безумие веков и хищная, всепоглощающая тоска. — Что ты?!
— Тот, кто ждал тебя, Элиана Локхарт, — его пальцы скользнули из ее щеки в волосы, запутались в шелковых, черных как смоль прядях, с легкой силой оттягивая ее голову назад, обнажая уязвимую линию горла. Его голос был густым, как патока, и ядовитым, как белладонна. — Очень, очень долго. Твоя кровь… она поет для меня. Сладкую, древнюю песню. С того самого мига, как ты переступила порог, нарушив вековой покой.