Он наклонился ближе, и пространство между ними исчезло. Его дыхание обожгло ее кожу — оно пахло дымом погребальных костров, выдержанным в подвалах Блэкторна кровавым вином и дикой, первобытной магией, что пахнет озоном и свежевскопанной землей. От этого запаха кружилась голова, темнело в глазах, и по телу разливалась тяжелая, греховная слабость.
— Этот дом — не просто камни и дерево, — прошептал он, его губы в сантиметре от ее кожи. — Это моя плоть, моя кровь, моя вечная тюрьма и моя крепость. А ты… — он провел кончиком носа по ее шее, и она вздрогнула, сдерживая стон. — Ты — ключ, который может все изменить. Или жертва на алтаре моего бессмертного голода. Решать тебе, маленькая смертная. Всегда тебе.
Его губы, тонкие и безжалостные, почти коснулись ее шеи, чуть ниже чувствительной мочки уха, где пульс бился, как птица в клетке. Она чувствовала их жар, обещающий и мучительный, слышала оглушительную дробь своего собственного сердца, готового разорвать грудную клетку. Весь мир сузился до этого момента, до этого темного божества, что держало ее в своих объятиях, пахнущих грехом и вечностью.
— Я могу показать тебе такие миры, — его голос был лаской и пыткой в одном флаконе, — от которых твой хрупкий разум обратится в прах. Я могу дать тебе такие наслаждения, — его рука скользнула с ее волос на спину, прижимая ее к своей каменной твердости, и она ощутила всю мощь его бедер, — перед которыми сама смерть покажется жалкой, скучной пошлостью. Но цена… — он впился зубами в ее мочку уха, не кусая, а лишь сдавливая, и по спине Элианы пробежала разрядная волна слепого, животного удовольствия, смешанного с агонией. — Цена будет твоя душа. Вечность в обмен на миг истинного ощущения жизни.
Внезапно из коридора, из-за тяжелой дубовой двери, донесся громкий, влажный скрежет, отвратительный и тяжелый, словно по грубому камню волокли что-то массивное, мокрое и бесформенное, что оставляло за собой слизистый след. Каэлан замер, его золотые глаза сузились до щелочек. На его идеальном, нечеловеческом лице на мгновение мелькнуло нечто похожее на дьявольское раздражение, а затем — острое, как бритва, предостережение.
— Кажется, другие, менее… утонченные обитатели Блэкторна, тоже почуяли твой аромат, — он медленно, почти с сожалением, отпустил ее, и Элиана чуть не пошатнулась, лишившись его поддержки, чувствуя внезапную, пронзительную пустоту и леденящий холод, пробирающий до костей. — Не выходи из комнаты. Не открывай дверь, что бы ты ни слышала. Ночью здесь бродят не только тени. Здесь бродят воспоминания. Голодные.
Он отступил на шаг, и тьма, живая и послушная, начала обволакивать его, впитывая в себя, как чернильное пятно.
— Спи хорошо, маленькая птичка, — его голос уже был эхом, доносящимся из самой глубины дома. — Завтра охота начинается по-настоящему. И я уже предвкушаю погоню.
Он растворился, не оставив после себя ничего, кроме запаха дыма и напряженного воздуха. Но на ее шее, там, где почти коснулись его губы, осталось жгучее, алое пятно, словно клеймо, скрытое под кожей, пульсирующее тайной жизнью. А в зеркале трюмо, в осколке потрескавшегося стекла, она увидела не свое отражение, а его лицо — улыбающееся, с горящими адским огнем глазами и окровавленными губами, прежде чем оно растаяло, как дым, оставив после лишь шепот в ее разуме.
Элиана рухнула на кровать, ее тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Страх и возбуждение смешались в ней в ядовитый, пьянящий коктейль, от которого темнело в глазах и предательски теплело между ног. Она была в логове зверя. И самое ужасное, самое непростительное было то, что часть ее… темная, пробудившаяся часть ее души… уже не хотела отсюда бежать. Она жаждала посмотреть, на что будет похожа эта охота.
Глава 3. Кровавые чернила для нашей истории
Сон, если это можно было назвать сном, стал полем боя, где ее разум был беззащитен перед вторгающейся тьмой. Элиане снились шепчущие стены, чьи голоса были похожи на скрип старых деревьев и плач младенцев, прикосновения из теней — холодные, липкие, оставлявшие на ее коже змеящиеся узоры инея, что жгли как раскаленное железо. И глаза. Все те же золотые, расплавленные глаза, которые пожирали ее целиком, заглядывая в самую душу, выворачивая наружу все потаенные страхи и желания. Она проснулась с беззвучным криком, застрявшим в пересохшем горле, вся в холодном, липком поту, который заставил ночную рубашку прилипнуть к спине и груди. Лунный свет уже сменился серым, больным рассветом, который с трудом пробивался сквозь вековую грязь и паутину на свинцовых стеклах, окрашивая мир в цвет пепла. Комната была ледяной, дыхание вырывалось из ее губ облачком пара, и каждый вдох обжигал легкие холодом.