— Потому что охота, в которой добыча может дать отпор, — это единственная охота, стоящая моего времени, — в его голосе зазвучала опасная, почти безумная нотка, смешанная с неприкрытым восхищением. — Возьми его, Элиана Локхарт. Защищайся. Сразись за свою свободу. Или... сдайся и узнаешь, каково это — парить в кромешной тьме. Но знай: если ты выберешь бой... ты проиграешь. И твое поражение, — его голос стал низким и интимным, — будет слаще для меня любой победы. И, возможно, для тебя тоже.
Она медленно, почти против своей воли, протянула руку. Ее пальцы дрожали, когда они обхватили пульсирующую теплом рукоять кинжала. Металл лезвия казался живым, вибрирующим в ее руке. Вес оружия был одновременно смертоносным и соблазнительным, как обещание власти и конца.
Внезапно из самой глотки дома, из его подземных, никому не ведомых чертогов, донесся низкий, протяжный вой. Он не был похож на звук живого существа — это был гул самой земли, скорбный стон камней, в которых запечатали души. Стекла в оконных проемах, грязные и свинцовые, задрожали, издавая зловещий бряцающий звон. Воздух сгустился, наполнился вкусом меди и праха. В этом звуке была не просто ярость — была первобытная, вселенская скорбь, тоска по чему-то навсегда утраченному.
Инстинкт, древний и неумолимый, заставил Элиану броситься вперед — не прочь, а к Каэлану. Она прижалась к его груди, ища защиты у самого источника своей гибели, у этого темного бога в обличье мужчины.
Он издал тихий, довольный звук, похожий на рычание довольного хищника. Его рука — сильная, неумолимая — обвила ее талию, прижимая к себе так плотно, что она ощутила каждый мускул его торса, каждую линию его тела, твердого и горячего, как раскаленная докрасна печь. Его тепло проникало сквозь тонкую ткань ее платья, обжигая кожу, обещая ложное спасение.
— Не бойся, — прошептал он, его губы, мягкие и смертоносные, вновь коснулись ее уха, а язык обжег мочку на миг. Его голос был бархатным ядом, проникающим в самую душу. — Это просто хор тех, кто был до тебя. Твои предшественники. Тени, привязанные к этим камням. Они ревнуют. Они чуют, что ты — нечто большее. Последняя надежда этого места на освобождение… или последняя, самая сладкая жертва, что склонит чашу весов.
Он медленно, с наслаждением, отпустил ее. Но на ее талии, на коже, осталось воспоминание о его прикосновении — жгучее, властное, будто выжженное клеймо. Платье вдруг стало невыносимо тесным, а воздух — густым и тяжелым.
— Осваивайся со своим новым украшением, моя невеста, — его золотые глаза, горящие как расплавленное солнце в тени коридора, скользнули по кинжалу в ее руке, а затем вернулись к ее лицу с пожирающим интересом. — С сегодняшнего дня твой путь имеет лишь два конца: либо ты научишься владеть этим лезвием и пронзишь им мое сердце… либо научишься принимать смерть в объятиях, когда я буду владеть тобой. А я… — он облизнул свои слишком острые клыки, — буду наблюдать за обоими исходами с одинаковым, невероятным наслаждением.
Он повернулся, и его плащ из тьмы взметнулся, поглощая его. Он не растворился — он стал тенью, частью самого дома, исчезнув в зыбкой пелене мрака.
Элиана осталась одна. Холодный пот стекал по ее спине, но ладонь, сжимавшая рукоять костяного кинжала, была сухой и горячей. Оружие пульсировало в ее руке с ровным, глухим ритмом, как второе сердце. Ее разум был полем битвы: ужас сражался с леденящим гневом, а пожирающее, запретное любопытство подливало масла в огонь.
Она подняла взгляд на портрет. Леди Элеонора, ее двойник из прошлого, смотрела на нее не с печалью, а с понимающей, почти зловещей улыбкой. Ее глаза, того же весенне-изумрудного оттенка, казалось, говорили: «Добро пожаловать в ловушку, сестра».
И тогда Элиана, дрожа, подошла к огромному, пыльному зеркалу в конце зала, в раме из почерневшего серебра. Она ожидала увидеть свое бледное, испуганное лицо.
Но это было не ее отражение.
Ее глаза были распахнуты от ужаса, да. Но на ее собственной, некогда безупречной коже, на изгибе шеи и на запястье, там, где пульсировала кровь, проступали тонкие, изящные узоры. Они были похожи на морозные паутинки, на серебристые трещинки. Они мерцали тем же призрачным светом, что и руны Каэлана.
Проклятие не просто ждало ее. Оно уже начинало писать свою историю на ее плоти. Она была не просто жертвой или невестой. Она становилась частью Блэкторна. И первый шаг к этому был сделан.