Он подавил в себе нарастающую тошноту и отвращение, переступил, чересчур широко шагнув, через труп Вальберга и подошел к письменному столу. Подняв дрожащей рукой телефонную трубку, он несколько секунд безрезультатно ждал длинных гудков. Возможно, нужно было сначала набрать ноль или какую-нибудь другую цифру. Он набрал ноль — опять тишина. Штефан в течение нескольких секунд наугад давил на разные кнопки телефона, прежде чем заметил, что возится с бездействующим аппаратом: кто-то вырвал телефонный шнур из розетки.
Кто-то, все еще находившийся поблизости. Вполне вероятно, в этот самый момент он стоит позади Штефана и ждет, когда тот обернется, чтобы выстрелить ему в лицо…
Нет, позади него никого не было. Жуткая картина, возникшая в воображении Штефана, исчезла, едва успев появиться. Штефан вдруг отчетливо почувствовал, что в помещении никого нет. В соседних помещениях ощущалась какая-то жизнь, однако угроза оттуда не исходила.
Тем не менее, когда он вышел из комнаты для дежурных медсестер и направился в конец коридора, все его органы чувств и нервы были невероятно напряжены. Он слышал уже не только те еле уловимые звуки, что и несколько секунд назад, но и множество других, о которых в обычных условиях не мог даже и догадываться. Но Штефану казалось, что, несмотря на слышимые им звуки, вокруг воцарилась странная тишина, как будто у его сознания появился фильтр, сортирующий поступающие от органов чувств сигналы.
Да, здесь произошло какое-то насилие, но сейчас Штефану ничто не угрожало. По крайней мере в данный момент.
Проходя мимо врачебного кабинета, Штефан на миг приостановился, но затем пошел дальше: он понял, что наверняка не найдет в этой комнате функционирующий телефон. Как, впрочем, и во всех остальных помещениях.
Когда он подошел к палате Евы, запах крови стал просто невыносимым. Штефан дрожащей рукой толкнул дверь и закрыл глаза на те полсекунды, которые требовались для того, чтобы перешагнуть порог.
Это ему ничем не помогло.
О том, чего не видели его глаза, ему тут же сообщили другие органы чувств, которые опять необычайно обострились. Он осознал, что произошедшее здесь недавно насилие максимально проявилось именно в этой комнате.
Штефан открыл глаза, и первым, что он увидел, было перевернутое кресло-каталка. Если бы он поднял веки на полсекунды позже, то неизбежно натолкнулся бы на него — это кресло лежало сразу за входной дверью. Одно из его колес было погнуто и почти сорвано с оси, а на хромированных деталях бросались в глаза темные пятна крови.
А затем он увидел Ребекку.
Нет, это была не она. Это не могла быть она, поскольку у Ребекки было совсем другое телосложение, другой цвет волос, другая прическа. Однако тот короткий миг, который понадобился ему, чтобы перескочить через перевернутое кресло-каталку и попасть в помещение за стеклянной перегородкой, он был на сто процентов уверен, что женщина, лежавшая за дверью лицом вниз в огромной луже крови, — именно Ребекка. Она должна быть Ребеккой, потому что это было бы для Штефана самым большим ударом судьбы, а эта самая судьба, казалось, в последние несколько дней твердо решила наносить ему удары — один сильнее другого.
Но на полу лежала все-таки не Ребекка, а медсестра Данута. Ей не стреляли в лицо — у нее было перерезано горло. Когда Штефан попытался перевернуть труп на спину, голова стала болтаться из стороны в сторону, и Штефан на секунду даже испугался, что она сейчас оторвется и закатится, как мяч, под ближайший шкаф. Рана на шее Дануты была такой глубокой, что Штефан увидел в глубине кроваво-красного разреза белеющие шейные позвонки. Судя по огромной луже крови и по тому, как сильно пропиталась кровью одежда Дануты, из ее тела вытекла практически вся кровь. Ее горло было не просто перерезано — из него был вырван кусок размером с кулак.
Штефан решил, что, по крайней мере, все произошло очень быстро. Выражение в остекленевших глазах Дануты было жутким, но в нем не чувствовалось мучений. Даже если она умерла не мгновенно, шок от испуга наверняка был таким сильным, что она даже не почувствовала боли.
Дрожа всем телом, Штефан выпрямился. Его руки были в крови, от запаха которой он едва не терял сознание. С отвращением вытерев руки о свои брюки, он осмотрел разгромленную комнату.