Штефан посмотрел на него с недоверием. Висслер говорил так, как будто сам себя пытался успокоить. А еще сказанное им только что противоречило тому, что он говорил всего лишь несколько минут назад. С какой стати пятьдесят вооруженных до зубов солдат должны бояться того, чего не должны бояться три человека? Висслер что-то скрывал, и это касалось то ли русских, то ли волков.
— Волки… — прошептала Ребекка. — А может… может, нам лучше залезть на какое-нибудь дерево?
Висслер на пару секунд, казалось, серьезно задумался над этим предложением, но затем покачал головой, улыбнулся и шлепнул ладонью по висевшему у него на груди автомату Калашникова.
— Ничего с нами не случится, — сказал он. — Я не ахти какой специалист по волкам, но большая часть из того, что о них здесь рассказывают, вряд ли соответствует действительности. Они, конечно, хищники, но, как правило, не людоеды. — Он посмотрел по сторонам. — Я пойду посмотрю, что и как, если уж вы так волнуетесь. А вы оставайтесь здесь.
Он повернулся и уже собрался было идти, но тут Штефан окликнул его:
— Висслер!
Висслер повернул голову и посмотрел на Штефана через плечо:
— Что?
— А с какой стати вы вдруг стали нашим командиром? — враждебно спросил Штефан.
— А вот с этой. — Висслер качнул автомат. — Но вам не обязательно делать то, что я говорю. Я не возражаю, если вы немного прогуляетесь. А то и вправду залезайте на дерево.
Больше не сказав ни слова, он исчез в темноте. Штефан с большим удовольствием набросился бы на него сейчас и повалил бы на землю, чтобы затем с помощью кулаков убрать с его лица надменную улыбку. Но для такого поступка у Штефана не хватило мужества. Кроме того, нельзя было оставлять Бекки одну. Поэтому он ограничился тем, что мысленно обозвал Висслера мерзавцем.
— Как ты думаешь, он прав? — поинтересовалась Бекки.
— Насчет того, что нам нужно залезть на дерево? — В вопросе Штефана звучала насмешка.
Ребекка осталась серьезной, и Штефан мысленно спросил себя: увидит ли он еще когда-нибудь, как она улыбается?
— Насчет волков, — пояснила Ребекка.
Прежде чем ответить, Штефан положил руки ей на плечи и притянул ее к себе.
— Возможно, он прав, — сказал он. — Тот звук, который мы с тобой слышали…
— Это был не волк, — снова стала упорствовать Ребекка. — Я ведь не полная тупица и могу отличить вой волка от плача ребенка.
— Да, конечно, — согласился Штефан.
Он не испытывал ни малейшего желания снова вступать в дискуссию на эту тему. К тому же он панически боялся, что этот разговор опять может причинить его жене боль. Однако в действительности он вовсе не был согласен с мнением Ребекки по поводу услышанного ими тогда звука. Штефан, безусловно, знал, как плачет ребенок, но имел лишь расплывчатое представление о том, как может звучать волчий вой. Он кое-что знал о волках, правда, лишь по документальным фильмам, которые ему довелось посмотреть, да еще благодаря посещению зоопарка. Да и Бекки знала о волках ничуть не больше. Тому звуку, который они слышали, могли быть самые различные объяснения: от завывания ветра до — и в самом деле! — плача ребенка, находившегося от них чуть ли не за километр. Будучи жителями большого города, они привыкли к определенной гамме шумов, но Штефан понимал, что в данной местности распространение звуков подчиняется другим физическим законам.
— Это действительно был ребенок, — не унималась Ребекка.
— А я с тобой и не спорю, — сказал Штефан, стараясь быстрее закончить этот разговор.
Ребекка бросила на него гневный взгляд.
— Ты просто не хочешь об этом говорить. Думаю, ты считаешь меня помешанной. Но я точно знаю, что именно я слышала.
— Бекки, — произнес Штефан так нежно, как только мог, — мне кажется, что за последние годы я очень многое понимал неправильно, а многое попросту не замечал. Нам, конечно же, нужно это обсудить, но… прошу тебя, не сегодня. Думаю, я просто не в состоянии сейчас об этом говорить.
— Ты считаешь меня помешанной?
— Вовсе нет! — испуганно возразил он, однако тут же почувствовал: что бы он в данный момент ни говорил и что бы ни делал — все будет впустую. Душа Ребекки сейчас была для него на замке.
Штефана охватило отчаяние. Но это было не то отчаяние, от которого в кровь поступает адреналин и начинает бешено колотиться сердце — такое состояние ему уже доводилось испытывать, — а какое-то притупленное, мучительное чувство, растекающееся по артериям, словно расплавленный свинец. Ему и в самом деле начинало казаться, что его руки и ноги становились все тяжелее и тяжелее. По крайней мере в одном он был уверен: за последние годы он и впрямь очень многое либо не видел, либо просто не хотел видеть. И теперь он спрашивал себя, почему понимание этого пришло к нему именно сейчас.