Медсестра нервно провела рукой по своему халату. Она пыталась казаться уверенной, но было видно, что она уже с трудом контролирует себя.
— Я… понятия не имею, о чем вы говорите, — сказала она.
Штефан почувствовал, что от ее слов у него в душе вспыхнул огонек гнева, однако он тут же подавил его, спокойно покачал головой и даже попытался улыбнуться.
— Неправда, — возразил он. — Не бойтесь, я никому не расскажу о нашем разговоре. Тем более профессору Вальбергу и тому полицейскому, если вы их боитесь. Вы ведь знаете что-то необычное про эту девочку, да?
— Ничего необычного, — ответила Данута. — Она — просто ребенок, не более того. Просто ребенок.
— С которым сделали что-то ужасное, — предположил Штефан. — И вы знаете, что именно.
Данута часто заморгала. Штефан видел, что силы вот-вот покинут ее, и причиной этому были не столько его слова, сколько те воспоминания, которые они в ней пробудили. Штефану показалось, что в глазах этой женщины вспыхнул древний суеверный страх. Ему не хотелось ее мучить, однако теперь он был абсолютно уверен, что она действительно что-то знает.
— Вам… Вам не следовало привозить ее сюда, — сказала Данута. — Это было неправильно.
Штефан вздохнул.
— Так вот оно что! — прошептал он. — Значит, эта история — правда. Ребенка бросили в лесу, чтобы его забрали волки. Верно?
Несмотря на то что подобная мысль уже не раз его посещала и он уже неоднократно обсуждал ее с разными людьми, она показалась ему еще ужаснее, чем раньше. Да, еще ужаснее, и именно теперь, когда они вернулись в относительно безопасный цивилизованный мир, чем тогда, когда они находились в полной всяких страхов и опасностей долине.
— Они приносят в жертву своих детей, — пробормотал он. — И все там об этом знают. Что произошло бы, если бы они узнали, что девочка еще жива? Они пришли бы убить ее или просто ждали бы, пока она не умрет с голоду?
Данута заморгала еще чаще, и Штефан осознал, что его слова и в самом деле вызвали в ее душе какие-то воспоминания, от которых она сейчас отчаянно пыталась отгородиться. По-видимому, эти воспоминания были для нее более мучительными, чем мысли Штефана для него самого. Наверное, тайна, о которой он говорил, действительно была ужасной и невероятной.
— Это всего лишь легенды, — ответила медсестра. — Россказни стариков. А эта девочка — всего лишь ребенок, не более того.
— Как часто это происходит? — не унимался Штефан. — Раз в год? Каждое полнолуние? Или один раз в течение жизни каждого поколения?
Он не очень рассчитывал на то, что Данута ответит на подобные вопросы: она, скорее всего, не знала на них ответов. Штефану просто нужно было сейчас что-то говорить, чтобы побороть охвативший его ужас.
— Тамошние жители — простоватые люди, — сказала Данута. — А потому они всему пытаются найти простое объяснение и совершают примитивные поступки.
— Приносят в жертву детей? — спросил Штефан.
От его слов медсестра вздрогнула так сильно, как будто он дал ей пощечину. Штефан невольно упрекнул себя за то, что терзает эту женщину.
— Та долина — проклятое место, — сказала Данута. — Люди не смеют даже произносить ее названия. А те, кто живет рядом, пребывают в постоянном страхе.
«В таком страхе, что даже вынуждены приносить в жертву своих детей?» — подумал Штефан. Он понимал, что это — единственно возможное объяснение, но ему почему-то не хотелось верить в подобное. Дорн был прав, когда говорил, что речь ведь идет не о диких племенах из недоступных районов амазонских лесов, а о местности, до которой отсюда неполный час лету.
— Так Дорн был прав? — озвучил свою мысль Штефан. — Скажите мне, Данута: может ли быть так, что этот парень приехал, чтобы забрать ребенка?
— Нет! — замотала головой медсестра. И в этом движении, и в ее голосе чувствовался ужас. — Никто не стал бы этого делать. Это… воук.
— Воук? — Штефан на секунду задумался, а затем кивнул. — Это означает «волк», да? Вы хотите сказать, что этот ребенок предназначался для жертвоприношения волкам?
— Никому нельзя его трогать, — сказала Данута.
Однако они с Ребеккой его тронули. По телу Штефана пробежала нервная дрожь. Они не просто тронули этого ребенка — они спасли его, тем самым отняв у волков их жертву и, возможно, нарушив нечто более глубокое, более древнее и, может быть, более опасное, чем им казалось до сего момента. Традиция этих варварских жертвоприношений, по-видимому, тянулась из средневековья, а то и из более древних времен. Вполне можно предположить, на что способны люди, в течение многих и многих поколений привыкшие проливать кровь своих детей.