Ленина 13, Ленина 15… Нажимаю на педаль тормоза и еще раз проверяю адрес. Ленина 17. Адрес верный, но это не меняет того факта, что фары джипа буравят черные, обглоданные пожаром бревна. То, что некогда было домом, теперь напоминает сюрреалистичный выставочный стенд. До основания сгорела только фронтальная стена и часть крыши, и теперь перед глазами открываются внутренности дома: металлический, потемневший от копоти остов кровати, печка со светлыми боками, разбросанная по черному полу черная посуда, осколки стекла. Дом, похоже, сгорел недавно: сквозь пепел еще не пробилась трава.
От созерцания этой картины меня отвлекает странное дробное постукивание, которое доносится с заднего сидения. Я и забыл, что взял попутчицу: так тихо и незаметно она себя вела. Оглядываюсь. Деваха смотрит сквозь меня на останки хаты, обхватив колени руками. На щиколотках – цыпки, как у беспризорников. Глаза – мутные, неживые. Зубы выстукивают дробь.
– Замерзла?
Ответа, само собой, не получаю.
В машине довольно прохладно, но не до такой же степени.
Умом понимаю: от этой красотки нужно избавиться. Но вместо этого, сфотографировав пепелище на смартфон, я разворачиваю джип и возвращаюсь туда, где раньше заприметил дымок над банькой. Приказываю девице оставаться на месте – слышит ли она меня? – а сам направляюсь к дому. Обычная деревенская хата. Из штакетин ограды выглядывают хилые цветочки. Во дворе, гремя цепью, до хрипоты натягивая ошейник, лает собака.
Заспанный седой мужик с бородой, как у староверцев, ни в какую не хочет войти в мое положение – пока не получает рулон купюр, стянутых резинкой. И десяти минут не проходит, как он со своей бабой уже тащится на другое место ночевки. А еще через полчаса, обвязав бедра полотенцем, я выхожу из баньки, бодрый и полный сил. Чудила же моя, вжимаясь в угол предбанника, смотрит на меня из-подо лба.
– Теперь твоя очередь, – натягивая майку, говорю я.
Она и ухом не ведет.
Тогда я наклоняюсь, чтобы затащить ее в баню (рядом с ней даже одним воздухом дышать неприятно, не то, что спать) – и с воем отскакиваю. Эта стерва полоснула меня своими длинными грязными ногтями! Теперь над пластырем, который скрывает следы боя со стеной, красуются четыре царапины, стремительно набухающие кровью.
– Значит так, – разделяя слова паузой, произношу я. – Или ты сейчас же пойдешь в баню, или вали отсюда ко всем чертям. Потому что после этой выходки я могу посчитать, что больше ничего тебе не должен.
Наверное, эта немая красотка рассмотрела черными глазищами то, что и в самом деле выражало мое лицо. Потому что, потянув время, она все-таки поднялась.
– Потом наденешь этот балахон, – я киваю на тряпку наподобие ночной сорочки и оставляю попутчицу наедине с ее тараканами.
Свет в доме едва теплился. Вокруг единственной лампочки сонно, с гипнотическим упорством, наяривает круги муха. На дубовом столе расставлены потертые, со сколами, тарелки, на них лежат толстые куски вяленого мяса, хлеба и сыра с тмином. В литровой банке жмутся друг к другу соленые огурцы. В пузатой бутылке томится мутная жидкость.
Я выливаю чуть этой жидкости на царапины. Щиплет. Хорошо. Опрокидываю в себя полстопарика – просто, чтобы отшлифовать саднящую боль в руке.
Глубокая ночь. Весь день в дороге, я должен быть измотан и голоден, как черт, а сил словно прибавилось. Но я вынужден сидеть здесь, словно на привязи, дожидаясь утра.
Выпиваю еще полстопарика. Огненная жидкость растекается по сосудам. Распаляется кровь. Нечто подобное я чувствовал в юности, безо всякого алкоголя, просто представляя, как провожу пальцем по тонким губам Дикарки.
Когда мы были соседями, я пару раз подбирал ее на улице, словно бездомного котенка, и приводил к себе домой, чтобы промыть ссадины. Аккуратно обрабатывал края ранок зеленкой, и мое сердце вздрагивало вместе с ее коленкой, когда ей щипало. Я не хотел причинять Дикарке даже такую боль. Все, чего я действительно хотел, так это оттянуть ее майку над грудью и заглянуть поглубже – так, как мне позволяли делать другие самочки.
Эти воспоминания вызывают во мне прилив желания, и я сужаю глаза, думая о том, как сильно хочу женщину, с которой не то, что не целовался, но даже касался ее считанное количество раз. Еще вчера она была так близко, почти стала моей. А теперь я понятия не имел, где она и с кем.
Снова выпиваю. И еще раз. В голове приятно, едва ощутимо туманится. Я достаю из джинсов набросок. Некоторое время рассматриваю его, похрустывая огурцом. Не хватает света. Нахожу спички и зажигаю на столе оплавленную свечу.