Долгое время я пыталась считать повороты, прислушиваться к звукам на улице, запоминать «спящих полицейских». А потом бессонная ночь, недавние переживания вкупе со странным, необоснованным, но все же ощущением безопасности взяли свое. И я провалилась в сон, внезапно, как под воздействием наркоза.
Алекс
Вместо того, чтобы сосредоточиться на зачете и погонять студентов, списывающих из-под парты, я сижу за учительским столом, обхватив голову руками, и думаю о предстоящем дне.
Как же я жду ее приезда!..
Этой юной городской бродячей киски.
Предки считали ее папенькиной дочкой, но, уверен, именно благодаря своему отцу она стала такой дикой.
В детстве, когда мы жили на одном этаже в старой панельной пятиэтажке, Дикарка еще не избегала людей, хотя и предпочитала мою компанию прочим. Она носила короткие юбочки и гольфы, но ее колени были вечно разбиты, в синяках и ссадинах. Уже тогда чудилось в ней что-то надломленное, недетское, и никакие косички не могли отвлечь от этого мое внимание. Мне было пятнадцать, ей – десять. По субботам после завтрака я задерживался у окна с чашкой чая, чтобы посмотреть, как это нервное, длинноногое, худющее до прозрачности существо – не девочка, а стрекоза – тащит увесистый портфель в художественную школу.
Думаю, мое влечение к ней зародилось еще тогда. Неясное, глубинное, совсем не похожее на то плотское притяжение, которое в те годы я испытывал к старшеклассницам. То, что эти ощущения одного поля ягоды я осознал значительно позже, спустя шесть лет.
Мы не виделись целое лето, я и думать о ней перестал. И вдруг – она. Уже не ребенок, а созревшая девушка, пусть еще угловатая, резкая в движениях. В той же серой, словно запыленной, ветровке, в которой она ходила весной. В тех же кедах на толстой подошве. Но теперь каштановые волосы, обычно распущенные, она скрутила в узел. И лицо ее словно вытянулось и побледнело – несмотря на то, что лето только закончилось. Я стоял у окна, с кружкой чая в руке, – вроде все то же, тот же ритуал. Но ощущение было такое… странное… Наверное, это вполне можно назвать потрясением. Я тогда еще не знал, что приключилось в ее семье, так что со спокойной совестью наблюдал, какое чувство у меня к ней просыпается.
Стоило вспомнить об этом – и вот я снова переживаю те ощущения. Но сейчас, в универе, это так некстати… Пытаюсь отвлечься, подумать о чем-то другом. После вчерашнего мальчишника голова раскалывается. А тут еще в гробовой тишине раздается адский скрип двери. Под такой звук только внутренности из дыры в собственном животе и вытаскивать.
– Простите… Можно войти? – женский голос звучит тихо, но как-то без особого сожаления об опоздании.
– Входите... – не открывая глаза, отвечаю я и, стиснув зубы, жду, когда дверной скрежет повторится.
Кх-х-х-х. Дверь закрылась.
Каблуки цокают по деревянному полу. Меня обдает легким запахом духов с цитрусовой нотой – слишком резкой для моего нынешнего состояния. С этого момента официально ненавижу цитрусовые. И все духи в целом.
Моя Дикарка не пользовалась духами. Не носила цепочек, колец, браслетов. И юбок – если уж на то пошло. Невероятно, как при этом она умудрялась оставаться настолько женственной. И желанной.
Мои мысли спотыкаются о чей-то взгляд. Я поднимаю голову – и тот час же нахожу наглеца. Студентка, опоздавшая – я бросаю взгляд на зачетку – Виолетта, смотрит на меня так, словно я описывал свои образы вслух. Черт побери, да она похожа на мою Дикарку! Каштановые волосы собраны в узел. Белая кожа. Тонкая шея. Тонкие запястья. Только плечи – пошире, и грудь – побольше.
На Виолетте – классическое серое платье. Оно хотело бы казаться строгим, но при таком размере груди у него это плохо получалось. Верхняя пуговица расстегнута. В глубину, в чернеющую ямку, увлекая взгляд, соскальзывает цепочка. Я отвлекаюсь на свои руки. Верчу пальцами карандаш – это же куда занимательней – но мысли те же. Правда, угол уже иной.
Я часто ловлю на себе обещающие улыбки студенток, особую искру во взгляде, которую ни с чем не перепутаешь. Коротенькая юбочка и «случайно» оброненная возле моего стола тетрадь. Почти невинная просьба об индивидуальном занятии. «Посмотрите, пожалуйста, не осталось ли шоколада у меня на губах». Вероятно, я – самый привлекательный преподаватель юрфака. Короткие светлые волосы, выгорающие за те недели, которые я посвящаю серфингу на Бали. Загар, не успевающий исчезать.
Женщинам нравятся мои руки. Нравятся мои глаза. На самом деле, вовсе не бирюза их привлекает, а то, как я смотрю. Я держу собеседниц на коротком поводке, но не приближаюсь. Женщин от этого просто ломает. Наверняка, им нравятся мои деньги – я наследник солидного состояния и преподаю исключительно ради удовольствия. Но если все это не действует, последней каплей становится демонстрация моей коллекции охотничьих ружей. Женщины совершенно не разбираются в оружии, но все как одна хотят подержать ружье в руках, прицелиться. А мне, соответственно, требуется показать, как правильно это ружье держать. Прикосновения... Запахи...