Но не к тому, что ее лизнут в щеку и снова отойдут. Перепрыгнув через поваленный дуб, Орест скрылся в темноте леса. Анес неровно дышала и брезгливо, дрожащей рукой стерла влажный след с щеки. Шли минуты, может даже прошел час. Она не замечала времени. Тело дрожало от холода и боли. Порезы на спине и ягодицах саднили и кровоточили, внутри все пульсировало, и было больно до того, что слезы брызнули из глаз. Анес не могла сдвинуться с места, каждое движение — новая мука. Так сидела, обняв колени, в позе эмбриона вжимаясь в ствол дерева. Это давало ей защиту от ветра. Она бы и пошла обратно, нашла силы, доковыляла бы. Да вот не знала куда, луна светила ярко, но густые ветви деревьев не пропускали этот свет. Волновало ли это Анес? Нет, но страх не отпускал, и не перед Орестом, а от мысли, как больно будет от этого. Она уставилась на камень и ощущала, как бегут слезы.
Напугал… Это слабо сказано. Такого дикого ужаса она даже с отцом не переживала, даже в самые жестокие побои. А все потому, что страх перед человеком не так велик, как первородный страх перед хищником. Особенно когда роль жертвы тебе знакома и близка. Как ей. Даже то, что он взял ее, не так пугало. В конце концов ей… было приятно. И она достигла бы пика. Она тряхнула головой, не веря, что оправдывает его насилие. Но ведь это правда! Страх был ее не перед болью, с ней она была как со старой подругой давно знакома, а вот перед хищником…
от чего же она сидела? Не бросалась сломя голову прочь? Если бы знала она ответ на этот вопрос.
— Прости меня, — прозвучало вдруг. Анес подняла голову и встретилась глазами с Орестом, уже в человеческом обличье. Она сглотнула. Муж был совершенно нагой, он успел бесшумно подойти к ней и сесть на одно колено. Анес смотрела в его янтарные глаза, что искрились сожалением и мукой, и сжала губы. Такого его она не боялась, не было того животного ужаса. Но когда волк протянул руку и пальцем прикоснулся к ее плечу, Анес ахнула и отпрянула сторону от прикосновения Ореста. Глаза ее округлились, и она снова, в том же диком страхе, смотрела на Альфу.
Надо было видеть, чтобы понимать, какая мука отразилась на лице его. Он сглотнул и тихо заговорил, пытаясь успокоить свою пару: — Анес, прошу, я не хотел… Не так… Я не причиню тебе вреда, — но на этих словах та зарыдала сильнее, и его сердце ухнуло вниз. О мать Луна, что же он наделал?
Он даже не помнил, как погнался. Разговор с отцом вывел и его, и волка из душевного равновесия. Он был так зол, в нем тлела такая ярость. И что он сделал? Выместил ее на своей нежной беременной паре. Он знал, что она в порядке. Может быть, пару порезов, которые он тщательно залижет. Но ужас и боль в ее глазах, то, что она отшатнулась от него. Это неправильно, так не должно быть. И он понятия не имел, как это исправить. Не должна была она так испугаться, они пара, притяжение меж ними такое же естественное явление, как смена ночи и дня. Этот побег был не более чем игрой, прелюдией… И он же чувствовал, что ей приятно, слушал. Или ему так казалось, остановился он, только когда понял, что кожа ее источает аромат не возбуждения, а… животного страха. В обычной ситуации его зверю он был понравился, этот запах означал азарт и охоту. Но не от пары, от нее он желал лишь благовония возбуждения. Но вместо него марево из боли и ужаса. Сначала он подумал, что его девочка кого-то увидела и испугалась. Нет, никого не было, виной всему был он. И осознал это он, когда хоть немного вернул себе контроль. И загнал волка обратно в чертоги, а сам же убежал, чтобы снова стать в человеческую форму и удостовериться, что Луна и неудовлетворенный волк не наломают дров еще больше.