Каламатис резко повернулась. Мужчина и женщина — тоже. В храм вбежала стража и подняла Яркое Пятно под руки:
— Прочь! Никто не войдёт в храм Богини Морты с войной! — голос Каламатис режет тишину.
Мужчина поднял руку; стража отступила. Яркое Пятно не понимала слов, но чувству благодарности наполнил её грудь.
— Я нашла её без сознания, — произнесла Каламатис ровно. — Не знаю, кто она. Она не говорит на нашем языке.
Каламатис подтянула её вниз — сделать поклон. Яркое Пятно поняла интуитивно и поклонилась. Перед ними стояла знатная пара; мужчина в капюшоне не снимал его, лицо скрыто.
Женщина смотрела устало, её глаза были внимательны и тревожны — голос её мягок, почти как у Аалиш. Запах гнили всё ещё висел, но любопытство пересилило страх. Яркое Пятно хотела увидеть лицо мужчины, но капюшон мешал. Мужчина опирался на плече Беременной женщины ; было видно, он не хотел показать слпбы, но ее плече наклонилось от его веса.
---
Город встретил их безмолвием. Узкие улицы, тёмный камень, арки, которые как будто вели в себя же — лабиринт. Колонны уходили в небо, а воздух… лишён был запахов. Пустота ощущалась как чужое тело.
Аалиш замедлила шаг. Где все запахи? Пыль, сырость, цветы, древесина — ничего. Только безликий, холодный воздух.
Она прочла надпись на стене:
— Veritas vos liberabit...⁵
-Переведешь ? _ Спросила Калида.
— «Истина сделает вас свободными».
Мон нахмурился: — Учитывая, что у нас проблемы с тем, что реально, а что нет… это не утешает.
Калида вдруг застыла и уставилась вдаль. Над массивной аркой возвышались башенные часы, и Калида прошептала: — Я клянусь, там были стрелочные часы.
Она посмотрела на свои — остановлены: 18:17. — Мы спустились на планету в 16:40, — пробормотала она.
— Сколько прошло времени? — спросила Аалиш, понимая, что вопрос глуп, но необходим.
Мон посмотрел на свой хронометр — 18:17. — Может, сбой, — сдавленно выдохнул он.
— Весь город — сбой, — отрезала Калида.
Аалиш посмотрела на небо. Если время застыло — почему солнце садится?
---
Ночь вернулась в храм. Серебристый свет луны скользил по плитам, факелы шевелились, лес за стенами шептал. В комнате было прохладно; смесь ладана, трав и пыли висела в воздухе.
Яркое Пятно медленно обшаривала полки, её пальцы касались шероховатых амфор и свитков. Каждый звук рождал эхо. Она нашла прибор, вставила наушник под платок, закрепила устройство на вуали; индикатор мигнул, и тихий переводчик ожил.
Она молча посмотрела на Каламатис. В глазах — вопрос без слов. Каламатис первой нарушила тишину: — Я Каламатис. Жрица богини смерти. Откуда ты пришла? Кто ты?
Прибор тихо перевёл. Девушка моргнула и ответила коротко: — Я… не отсюда. Друзей… ищу.
Каламатис подошла ближе. Лунный свет обрисовал её черты — теперь без мистики, лишь человеческие линии: — Ты упала у храма одна. Я нашла тебя. Отдохни. Завтра отведу в город. Я помогу.
Яркое Пятно опустилась на кровать, чувствуя прохладу шероховатого покрытия. Запах амфор и трав успокоил дыхание. Она кивнула: — Возможно… ты права.
Каламатис села рядом; лунный свет скользнул по её лицу, тени факелов танцевали по стенам. Яркое Пятно впервые за долгое время почувствовала, что в этом чужом мире она не одна.
Ветер тихо шуршал за окнами. Ночь будто остановилась, давая передышку — перед новым утром, новой главой поисков и испытаний.
1.Sequere me — «Следуй за мной.»
2.Noli timere. Ego tibi non nocere. Sed hic mane — «Не бойся. Я тебе не причиню вреда. Останься здесь.»
3.Ego sacerdos sum — «Я — жрец(овка)/жрица.»
4.Puella, vivis? Num auxilio opus est? Quis es? — «Девушка, ты жива? Нужна ли помощь? Кто ты?»
5.Veritas vos liberabit — «Истина сделает вас свободными.»
Глава 5.
Тёплый вечер укутывал город, будто давая передышку, но и он был обманчив. Звёзды мерцали на чёрном полотне неба, их холодный свет пробивался сквозь высокие стены этого места — мрачного и равнодушного. Всё здесь напоминало: ты чужая.
Город расползался лабиринтом узких улочек и массивных колоннад, каждая из которых будто давила на меня своим величием. Каменные арки, отполированные веками, нависали над головами, превращая пространство в ловушку. Свет факелов отбрасывал длинные, живые тени. Даже воздух — густой, пропитанный пылью и слабым запахом ладана — казался тяжелее обычного.
Я шла по этому месту, где каждый шаг отдавался эхом и равнодушием. Мужчины, только мужчины, двигались медленно, будто фигуры на шахматной доске. Женщин не было. Или почти не было. Эта мысль легла на грудь холодным грузом, мешая дышать.