Она лежала, не в силах подняться. Мычала, не в силах кричать. Задыхалась, чувствуя, как раны от когтей ведьмы все сильнее прорастали вглубь плоти, как от ее собственного лица, красоты и жизни ничего не остается.
А в главном зале замка Родери по-прежнему пировали и веселились гости, празднуя свадьбу дракона и его Истинной.
Первый раз ему поплохело еще за столом, когда гости соревновались в красноречии, поздравляя молодых. Кругом хмельные раскрасневшиеся лица, довольные до визга голоса, музыка, а он ничего не слышал. Оглох и ослеп от боли, которая опалила огненным ураганом. Даже вдохнуть не мог, только ухватился за край стола, так что старое дерево надсадно заскрипело под его напором. Однако никто не заметил, как он побледнел. Даже невеста не увидела ничего странного, хотя сидела бок о бок рядом с ним.
Потом боль схлынула, оставив после себя дикую слабость, дрожь и холодную испарину на горячем любу. Шейн с трудом перевел дух, украдкой провел ладонью по взмокшим волосам и прохладно улыбнулся очередному поздравителю. Что это был за приступ – он так и не понял, но понадеялся, что такого больше не повториться.
Однако боль вернулась снова, когда они с Ханной уже подходили к покоям, в которых наконец должна была состояться их первая ночь.
Перед глазами потемнело и за ребрами, там, где уже который день неспокойно билось сердце, разгорелось дикое пламя. Будто кто-то вогнал раскаленный штырь прямо в плоть и безжалостно провернул, наслаждаясь чужими мучениями.
Дракона повело. В этот раз он покачнулся и едва успел привалиться к стене, иначе бы упал.
— Шейн! — испуганно охнула Ханна, — что с тобой?!
Она подскочила к нему и, чуть не плача, принялась обнимать, гладить, взволнованно заглядывая в светлые глаза.
— Шейн! Любимый! Ты пугаешь меня!
Он молчал. Стоял, опустив голову и прижимая руку к ребрам слева. К тому самому месту, которое корчилось в агонии, сокращаясь с каждым ударом неведомой хвори.
— Шейн!
— Все хорошо, — наконец, ему удалось разогнуться. Хриплое дыхание с трудом вырывалось из могучей груди, во взоре все еще плясали отголоски боли, — все хорошо.
Она обхватила ладонями его осунувшееся лицо и всматривалась, не скрывая тревоги:
— С тобой все в порядке?
Такая красивая, такая нежная, такая желанная…
— Не обращай внимания, — улыбнулся Шейн, перехватывая ее хрупкое запястье и прижимаясь к нему губами, — ваше вино слишком крепкое… А может, я просто охмелел от того, что ты рядом.
Она смущенно покраснела и потупила взор:
— Мой муж считает меня красивой?
— Твой муж считает тебя самой прекрасной, — не задумываясь, ответил он.
Только когда легко подхватил Истинную на руки, чтобы перенести через порог супружеских покоев, перед глазами на миг полыхнул образ другой девушки. Той, что разочаровала своим коварным обманом и вызывала в душе холодную ярость.
И будто шепот раздался:
— Не прощу. Никогда.
Он напрягся, но Ханна, как ни в чем не бывало, продолжала улыбаться и смотреть на него сияющим взором. Никакого шепота она не слышала.
Шейн скрипнул зубами и отмахнулся от навязчивого образа. Видать, вино и правда оказалось хмельным.
Ни в чьем прощении он не нуждался. А никчемное прошлое, пусть останется в прошлом. Там ему самое место.
Толкнув дверь, он перенес сияющую невесту через порог. Эта ночь принадлежала только им, и он не позволит ее омрачить ни образам, ни воспоминаниям.
Побросав лопаты, жители города сидели по домам и ждали, когда стихия смилостивится над ними и утихнет.
Однако вьюга продолжала яриться. Она занесла двор замка, дорогу ведущую от него вниз к подножью холма, где раскинулась широкая деревня. От улиц остались лишь контуры, обозначенные заостренными верхушками заборов, сами дома были засыпаны по окна.
Сразу за деревней начиналось снежное поле. Сквозь белую пелену оно казалось бесконечным, и где-то вдалеке с трудом угадывалась темная линия Хмурого Леса.
Сам лес встретил непогоду смиренно. Сосны великаны постанывали под порывами ветра, хрупкие осины звенели от холода, а ели покорно опустили мохнатые лапы, придавленные тяжелыми снежными шапками.