На десятый день в избе стало совсем тяжко дышать. Плотный травяной дурман смешивался со сладковатым запахом больной плоти и горечью пота.
Бри задыхалась. Проветрить бы, но ее гостья была так слаба, что любой сквозняк мог стать фатальным. Поэтому, когда не надо было ухаживать за пострадавшей, она выходила на крыльцо и слепо смотрела в снежный буран. Столько времени прошло, а он все не утихал, продолжал засыпать лес и ее скромное жилище.
Она даже не пыталась расчищать тропу до сарая, стоящего чуть поодаль. Зачем? Все равно через час заметет все усилия.
На ее памяти еще не было такой непогоды – отчаянно злой, неукротимой, полной скрытой боли. Она будто требовала чего-то и ждала, но старая женщина никак не могла понять чего.
— Что же тебя так разозлило? — горько спрашивала она, подставляя морщинистое, обветренное лицо по порывы колючего ветра, — кого ты хочешь наказать?
Ответа снова не было.
Тогда, в очередной раз набрав снега в ведро, она вернулась в дом. Сняла с веревки постиранные бинты и, пока вода грелась, принялась сворачивать их в небольшие рулончики.
Потом взяла сдувшиеся мешочки с травами. За эти дни она потратила столько запасов, что хватило бы на всю зиму. Но Бри не жалела. Зачем же еще запасать, если не для лечения и облегчения мук?
Зелье тихо булькало на огне, а она стала аккуратно снимать с больной старые побуревшие от сукровицы бинты. И хотя она постоянно следила за их влажностью, местами они все-таки присыхали.
— Потерпи, я аккуратно, — по привычке ласково говорила Бри, прекрасно зная, что ее не слышат.
Осторожно подцепив краешек, она потянула бинт, но тот не поддался, опасно потянув за собой корку.
— Погоди, сейчас размочу.
Бри отошла к столу. Налила в жестяную миску теплой воды и двинулась обратно, но старые глаза подвели. Не заметила она, как из-под лежанки выкатился клубок серой колючей пряжи и споткнулась.
Миска улетела в сторону, а сама Бри повалилась на лежанку и со всего маха ухватила за обожженную ногу. Гостья едва заметно дрогнула и застонала от боли.
— Ох, прости! Дура я старая, никчемная. Прости, прости! — поспешно отдернув руку, Бри с трудом поднялась с колен и склонилась над пострадавшей, — ой, дура! Натворила дел. Да что же это…да как же…
От ее удара почерневшая кожа треснула и сползла в сторону, обнажая алую плоть. Потекла кровь.
Бри заплакала.
— Прости, — и попыталась вернуть все на место, прикрыть страшную рану, но делала только хуже.
Стоило тронуть в одном месте, как расползалось в другом. Будто достигнув своего предела корка начала трескаться и кровоточить. Бедняжка стонала все громче, и этот стон смешивался с воем вьюги за окном.
Старуха сделала еще одну попытку прикрыть рану, но свезла еще больше:
— А это еще что…
Склонившись еще ниже, она уставилась на пятачок гладкой кожи, показавшийся из-под обгорелого месива.
Решив, что ей показалось, она сморгнула пару раз. Но нет, светлое пятно осталось на месте. Тогда она аккуратно прикоснулась кривым пальцем к нему и повела из стороны в сторону. Так и есть, кожа…
Под всем этим кожа!!!
В этот момент избушка содрогнулась от лютого удара ветра. От испуга Бри охнула и, обернувшись, увидела, как острые снежные иглы лупили по мутному стеклу, будто пытаясь прорваться внутрь.
Действуя скорее по наитию, чем осмысленно, старуха распахнула настежь все окна, запуская злую вьюгу в дом. Потом взяла таз, в котором обычно стирала грязные бинты, и поставила его рядом с лежанкой.
— Будет больно.
В этом она не сомневалась, как и в том, что сейчас не нужны ни зелья, погружающие в сон, ни целебные отвары. Они будут только мешать. Откуда пришла такая уверенность Бри не знала, она просто подчинилась силе, ведущей ее, и приступила к работе.
Кусок за куском она снимала обгоревшую плоть и бросала окровавленные ошметки в таз. Девушка не открывала глаз, но мычала под ее руками все сильнее.
— Терпи, милая, терпи.
Бри взяла тряпицу и принялась стирать ошметки широкими движениями. По рукам, ногам, животу, бедрам. Шея, лицо, голова. Не пропуская ни сантиметра, ни останавливаясь. Чувствуя, как ее собственная сила хлещет через пальцы, утекая из старого тела. Не через хрупкую ниточку, которую она обычно распускала, чтобы поддержать больных, а через широкую паутину, расползающуюся по всему телу. Попыталась разорвать ее и не смогла…
Ветер ярился над ними, нетерпеливо швыряя охапки снега и утягивая последнее тепло. Дом наполнился запахом крови, болью, стонами, которые под конец перешли в надсадный хриплый крик.
Под старческими руками пострадавшая билась в агонии, хрипела, умоляя остановиться.