Я не слушал ее, вместо этого задрал рукав и впился взглядом в метку, которую знал наизусть. Каждый завиток, каждую загогулину, каждое переплетение линий. Видел ее миллионы раз, но никогда не думал, что она краденая. Считал, что просто неправильная, уродливая, бракованная. Даже думал, что в этом есть моя вина, что я какой-то неправильный дракон, раз ничего не испытываю к своей «Истинной».
А оказалось все гораздо сложнее и противнее.
— У кого вы ее забрали?
— Пусти!
— У кого. Вы. Ее. Забрали? — процедил по словам, сжимая так сильно, что Ханна застонала
— Она моя! Моя! А ваша провидица ненормальная! Она лжет!
Я оттолкнул ее, так что она едва устояла на ногах, но тут же бросилась обратно. Вцепилась в решетку и начал исступленно ее трясти:
— Ты должен забрать меня отсюда! Шейн! Я твоя жена!
— Это ненадолго, — выплюнул я, глядя на нее с отвращением.
После ночной попойки зельями под чутким руководством безжалостного Арона, я будто вынырнул из туманной пелены.
Если раньше я смотрел на Ханну и испытывал смятение, приправленное изрядной долей стыда и разочарования, то теперь меня душила ярость и ненависть. Настолько сильные, что морозный рисунок побежал по полу от моих ног к тюремной решетке и взметнулся вверх по прутьям, к тому месту, где она их сжимала.
— Ай! — взвизгнула Ханна, отпрянув вглубь камеры и тряся обмороженными ладонями, — Да как ты смеешь! Я…
Я больше ее не слушал. Круто развернувшись на пятках, рванул обратно к лестнице, возле которой меня ждал хмурый Арон:
— Идем!
Мы продолжили спуск, а Ханна еще долго что-то визжала мне вслед.
Ее мамашу держали на пятом уровне. Ниже уже некуда.
Камеры там – крохотные каменные мешки. Три шага вперед, три шага в сторону. На полу – соломенный матрац, в углу – отхожая дыра. Никаких решеток, вместо них тяжелые, обитые металлическими пластинами двери с крохотными окошками для плошек с едой. Никаких окон. Из света – только узкая полоска под дверью, в которой плясали неровные отблески настенных факелов.
Арон вел меня в комнату допроса. И чем ближе мы подходили, тем отчетливее становились чужие надрывные вопли.
С опасными преступниками церемониться никто не собирался. Увы, Барнетта об этом никогда не задумывалась. А зря…
В камере стоял удушливый запах горького пота и крови. По стенам были развешаны страшные приспособления, способные причинить много боли и непоправимый урон человеческому организму, в дальнем углу стояла бочка с водой.
В центре камеры, прикованная к жесткому стулу, сидела Барнетта. На ее ногах звенела тяжелая, местами покрытая ржавчиной цепь, руки были стянуты позади спины.
В зловещем свете факелов, лениво чадящих на стенах, ведьма выглядела ужасно. Из носа и рта текла кровь, заливая не только низ лица, но и некогда праздничное, а теперь разодранное в лохмотья платье. Местами кровь подсохла и превратилась в бурую корку. Глаза покраснели и слезились, жилы на шее вздулись, а по вискам вились темные, как змеи, вены.
Тюремщики бывают разные, палачи тоже. Ведьмам всегда доставался менталист.
Он стоял в углу, небрежно привалившись плечом к стене и даже пальцем не притрагивался, но причинял столько боли, что ей был пропитан каждый сантиметр кожи.
Кроме тюремщика в камере присутствовал дознаватель. Он сидел за узким столом и неспешно записывал что-то в пухлую тетрадь, а при нашем появлении поднялся на ноги:
— Приветствую.
Мы обменялись рукопожатиями. После чего Арон начал расспрашивать о том, как продвигался допрос, а я не мог оторвать взгляда от ведьмы. Грязная, измученная, оборванная… Она не вызывала ничего кроме омерзения и недоумения.
Почему я раньше ничего не замечал? Не чувствовал?
— Пока молчит. Но мы ее дожмем.
В ответ на эти слова у ведьмы вырвались клокочущие, булькающие звуки. Он смеялась. Смотрела на меня и давилась полубезумным хохотом, демонстрируя окровавленные зубы.
Хотелось схватить ее и одним движением свернуть шею. Где-то внутри меня зарождалось глухое рычание.
— Шейн, — голос Арона звучал строго, — не смей!
Я еле сдержался. Только желание узнать правду удержало меня от рокового шага.
— Я ничего вам не скажу, — прохрипела Барнетта.
— Посмотрим, — дознаватель едва заметно кивнул и в тот же миг глаза менталиста полыхнули ярким пламенем.
Ведьму выгнуло дугой. Если бы стул не был прикручен к полу, она бы завалилась назад, а так сидела, хрипела, судорожно загребая ногами по полу. Под стулом расползалась желтая некрасивая лужа.
Еще один ментальный удар и тело ведьмы обмякло. Тогда дознаватель подошел к бочке, зачерпнул из нее ведро холодной, прелой воды и плеснул ей в лицо. Барнетта закашлялась, захрипела и пришла в себя.