— Что за книги?
— Они не были ни особо ценными, ни редким. И мы решили – пусть забирает. Сил что-то сделать у нее не хватит, а счастья ворованное не принесет, — ведьма недовольно сморщила точеный нос, — Судя по тому, что она сейчас в темнице с менталистом, счастья эти книги и правда не принесли, а вот с ее силами, получается, я ошиблась. За это приношу извинения. Но брать вину за ее поступки на себя не стану. После случая на Рейнер-Бэй все ведьмы нашего ордена присягнули вам в верности, но Барнетта не одна из нас. Вы можете отдать ее мне, и я обещаю – она пожалеет о том дне, когда родилась.
— Сначала надо разобраться с тем, что она натворила и вернуть все по местам, — он угрюмо кивнул на меня, — а потом я буду решать, как ее наказать. Сейчас Барнетта сопротивляется менталисту, и есть опасения что он сломает ее прежде, чем она во всем признается. Так что твоя помощь будет не лишней.
— Вы же знаете наш кодекс. Ведьма ведьму по чужому приказу пытать не станет. Но…учитывая, что она не одна из нас, и что по ее вине на наш Орден снова упала тень, я, в качестве исключения, могу нарушить некоторые правила. Мне нужно ее увидеть.
Император кивнул мне, взглядом приказывая сопроводить Верховную Ведьму.
Мы отправились в подземелье. Она шла справа от меня и нет-нет, да и поглядывала в мою сторону.
— Какой симпатичный, хмурый дракон. Если не вернешь свою метку Истинности куда надо, я готова скрасить твое одиночество.
Кажется, я покраснел, а она, увидев мое смущение, рассмеялась:
— Расслабься. Я всегда шучу…когда злюсь.
Мы спустились на четвертый уровень, и я привел ее к камере для допросов, в которой до сих пор держали Барнетту.
— Предупреждаю, там не очень…
— Для ведьмы нет ничего вкуснее чужой боли, — небрежно отмахнулась Эйлана и первая вошла внутрь.
При ее появлении дознаватель почтительно склонил голову, менталист никак не отреагировал, а вот Барнетта сжалась, особенно когда Верховная подошла и указательным пальцем приподняла ее подбородок:
— Как дела, Барни? Плохо выглядишь.
Мать моей жены дернулась, пытаясь отстраниться, но путы крепко удерживали ее на месте.
— Ты извини, сестра. Я к тебе всего на минутку. — улыбнулась Эйлана, — посмотрю, что ты прячешь и уйду. А вот потом, если они отдадут тебя мне, мы и поговорим по душам.
В сладком голосе шипели тысячи разъяренных змей. Угроза была настолько осязаемой, что у меня волосы встали дыбом на затылке.
— Не трогай меня, — прохрипела Барнетта, но было поздно.
Острые когти Верховной впились в ее виски, распарывая кожу и вгрызаясь в плоть. По лицу преступницы потекли тонкие струйки крови.
Барнетта запрокинула голову и широко распахнув рот, вытаращилась в потолок, не произнося ни звука, не двигаясь. Только одно колено мелко дергалось и лужа по стулом стала еще больше.
Так длилось с минуту, потом Верховная отступила. В тот же миг Барнетта начала хрипеть и надрывно кашлять. Ее трясло.
А я почему-то смотрел на худые пальцы Эйланы и не видел на них ни капли крови.
— Ну, что я могу сказать, мальчики, — невозмутимо произнесла она, — наша Барни не так проста, как кажется. Ей хватило сообразительности и силешек организовать свою купель. Она спрятала ее далеко отсюда, где-то на севере.
— В замке Родери? — предположил я, выдвигая единственный разумный вариант.
— Не знаю. Ищи. Как найдешь – сожги и она потеряет всю свою силу. Драконье пламя очистит то место от скверны. Ах да, ты же не можешь обращаться, — тонко подметила она.
Ведьма, такая ведьма.
Эйлана направилась к выходу с явным намерением уйти, но я преградил дорогу:
— Что с меткой?
— Ах, да метка… — она улыбнулась и протянула мне руку. Еще и пальцами поманила, поторапливая, — смелее дракон. Я тебе покажу.
Признаюсь, прикоснулся к ней не без дрожи. И тут же оборвалось что-то глубоко внутри, в сердце, и жестоким ударом выбило раскаленный воздух из груди. Я продолжал стоять в камере четвертого уровня, а мою душу словно откинуло назад, с размаха погружая в прошлое.
Я увидел ее.
Русоволосую девчонку с большими грустными глазами. Ту, от которой сам отказался, прилюдно обвинив в предательстве и воровстве.
Мейлин…
Я вспомнил ее.
И не просто вспомнил, а захлебнулся воспоминаниями. Утонул в них. Растворился. Будто кожу заживо содрали и бросили в кипящий щелок.