— Это все ложь! — заверещала она.
— Ну какая же ложь? Барнетта сидит в темнице и чувствует себя очень плохо. Но если мы найдем ее тайник и уничтожим то, что там хранится – император дарует ей помилование.
Насчет помилования он загнул, но когда она потеряет все свои силы и станет просто человеком, от нее хотя бы уберут менталиста, который с каждым подходом все сильнее и сильнее разрушал не только тело, но и душу.
— Выбор за вами. Вы можете защищать Ханну, но тогда погубите свою настоящую хозяйку, — строго сказал Рейнер, — выбор за вами. Если нет, то мы просто уйдем.
Ни черта мы не уйдем! Просто разнесем здесь все до основания!
Снова тяжелая рука сжалась на моем плече.
Переглянувшись с соседями, бородач опустил копье и растерянно сказал:
— Не знаем мы где тайник. Не видели ни разу.
— А если подумать? — со скучающим видом спросил Рейнер.
— Мы б сказали, если это и правда хозяйке помочь могло.
— Да не слушайте вы их! — снова завопила Ханна, — лгут они! Меня слушать надо! Меня! Я ваша хозяйка!
— Да молчи ты там! — отмахнулась от нее румяная повариха, тоже вышедшая на шум, — тоже мне хозяйка нашлась. Барнетте мы служим, не тебе.
Вот так Ханна узнала, что нездоровая преданность слуг распространялась только на саму ведьму и никоим образом не на ее никчемную дочь.
— У Барнетты мало времени. Нам надо найти тайник, иначе, — он развел руками.
Драконий голос обладал даром убеждения, и люди, которые еще минуту назад воспринимали нас как врагов, теперь взволнованно перешёптывались, не зная, как помочь Барнетте.
— Давайте девку пытать! Она точно знала, где ее матушка тайник устроила! — предложила все та же повариха. — на вилы ее посадим – мигом заговорит.
Ханна в ужасе отпрянула, а потом, когда все обернулись к ней, прожигая хмурыми, безжалостными взглядами и вовсе попятилась.
— Сдурели?! Она с вас шкуру спусти, когда вернется. На кол всех насадит, если со мной что-то случится.
— Пусть насаживает, — равнодушно сказал бородач, — главное спасти ее.
А в глазах будто ни единой мысли. Пустота.
Чтобы с ними ведьма не делала, но ей удалось подчинить себе целый замок. Они все были готовы ради нее и умереть, и убить.
Даже не по себе стало. И судя по тому, как сдавленно кашлянул Рейнер – ему тоже. Взяв себя в руки, он вклинился в толпу:
— Так. Расступились. Не трогаем ее! Слышите? Не трогаем! Без нее – тайник не открыть и Барнетту не спасти. Так что держим себя в руках. Лучше вспоминайте, где видели что-то странное.
— Нет тут ничего странного.
— Должно быть. Должно. Думайте, — подгонял Эйс, — может видели Барнетту в каком-то месте необычном. Или дочь ее. Или прислужниц личных. Вспоминайте.
Судя по бездонной пропасти в глазах, там был провал. Возможно, не только меня поили зельем, стирающим из памяти то, что ведьме неугодно.
— Ну же! Должно быть хоть что-то!
Тишина. Хранитель рода равнодушно наблюдал за нашими потугами. Где-то размеренно тикали часы.
Наконец, одна из девушек, нерешительно почесывая нос, сказала:
— На первом этаже, в старом крыле. Место есть, которое крысы обходят.
— Подумаешь, крысы, — фыркнула ее соседка, — у этих тварей ума нет и отродясь не было.
— Да ты вспомни. Они по всему старому крылу шныряют, а в одном месте цепочка следов вечно дугой изгибается, будто они обходят что-то.
Слабая зацепка, но другой не было.
Рейнер, уже не встречая сопротивления, подошел к Ханне, ухватил ее за руку и дернул к себе, а я хрипло приказал:
— Ведите нас.
Служанка та, что про крыс вспомнила, закивала, как болванчик и шустро нырнула в боковой проход. Мы за ней. И чем дольше шли, тем сильнее брыкалась Ханна:
— Отпустите меня! Немедленно! Я буду жаловаться!
— Жалуйся, — равнодушно отвечал Эйс и тащил дальше, я шел рядом со взволнованной служанкой и высматривал на полу следы.
В старом крыле было прохладно – окна там были плохо законопачены и студеный ветер нет-нет, да и прорывался внутрь – и не убрано.
— Вон там, смотрите! — сказала служанка, резко остановившись и пальцем указывая куда-то под ноги.
И правда. Крысиная тропинка изгибалась дугой на пыльном полу, обходя участок серой, каменной стены.
Мы принялись осматривать ее, но ничего не нашли. Пинали, стучали, толкали – все без толку. Тогда я достал нож, подтянул к себе отчаянно сопротивляющуюся и визжащую Ханну и порезал ей ладонь.
— Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу! — завыла она, а я принялся прикладывать ее руку к разным участкам стены.
В какой-то момент, что-то щелкнуло глубоко внутри кирпичной кладки, а потом, совершенно бесшумно открылся узкий проход в нише, из которого повеяло холодом и сладостью крови.