Иногда Юнха думала заблокировать тётю, но рука так ни разу и не поднялась.
Дядя явно прибывал в том состоянии, когда мир его не очень интересовал: сидел в кресле, повёрнутом к выключенному телевизору, и смотрел в экран. Не обернулся к вошедшим и не ответил на приветствия.
Тётя с сожалением взмахнула руками, увидев это, и виновато сказала:
— Прости, Юнха, но сегодня он такой. Я же тебе говорила, это случается всё чаще.
Юнха сочувственно кивнула: пусть с дядей они не стали близки, но и злодеем он не был, просто человеком, который не обращал на неё внимания.
По-настоящему боялась она только младшего кузена. Старше её на четыре с половиной года, он в то время позволял себе вещи, о которых она не хотела вспоминать никогда. Он не зашёл так далеко, чтобы на него можно было пожаловаться в полицию, но и безобидными его поступки тоже не были.
Юнха живо помнила синяки, оставшиеся как-то раз от его пальцев на её теле.
И слухи, которые он распускал про неё, пока они учились в соседних школах. В её первый год здесь, а в его — выпускной.
Сейчас младший кузен глядел на неё с другой стороны комнаты, от окна, и едва заметно улыбался.
Старший кузен, грузный и усталый, отрастивший зачем-то редкие усы, молча сидел рядом с матерью и следил за тем, как движется по комнате его жена. Она прошла к лестнице наверх, должно быть, её старший сын, трёхлетка, сейчас спал или играл на втором этаже, и Юнха подумала: навестить его — просто оправдание. По быстрому взгляду невестки, которая та бросила на Юнха, покидая комнату, стало понятно: разговор будет ещё тот.
— Садитесь… куда-нибудь, — растерянно произнесла тётя, осознав, сколько разом гостей оказалось в её доме.
— Не беспокойтесь, ачжумони, — ответила Чиён, тепло улыбаясь ей, — мы можем и постоять.
Тётя невольно заулыбалась в ответ. Даже она любила Чиён, которую видела два или три раза в жизни.
— Разговор будет недлинный, — насупившись и вздохнув, заговорил старший кузен. Он оставил мать, поднялся и подошёл в два шага к Юнха, — простой очень. Я тебе всё написал.
— Написал, — кивнула она.
И почувствовала, как закипает в ней злость.
Юнха не собиралась ссориться с ними сегодня. Вовсе нет, она давно не считала этот дом своим… не считала никогда. Хотя половина его принадлежала её матери. Если бы не это, согласился бы дядя принять девочку-подростка, которая, по правде-то, была ему седьмой водой на киселе?
Мама жила в доме, доставшимся ей от родителей. А про этот никогда даже не вспоминала, пока не заболела по-настоящему. Даже тогда она считала какой-то нелепицей то, что владеет половиной от чужого дома, в котором никогда не жила, да и толком даже не гостила. Абсолютно то же самое думали и в семье дяди.
И хотя на словах все были во всём согласны относительно дома, юридически никто ничего не менял за прошедшие годы.
Было незачем, а вот теперь выходило, что та половина перейдёт Юнха. По крайней мере, какая-то часть. Никто из присутствующих не разбирался в этом так уж хорошо, и никто не хотел доводить дела до арбитража, и Юнха не собиралась никогда в жизни претендовать на кусок серого дома, едва возвышающегося над шумным шоссе. Что ей делать с этим куском?
И даже то, что кузен не подождал до конца похорон со своим сообщением о дележе наследства, её не особо задело. Она бы тоже беспокоилась о том, в чьём доме живёт — в своём или же в своём и чьём-то ещё.
Так что же случилось сейчас?
Раздражённые интонации, презрение во взгляде, убеждённость старшего кузена, что Юнха обязательно постарается оттяпать себе кусок дома — что её так разозлило?
Она молчала, пытаясь найти ответ и, одновременно, совладать со злостью.
Может быть, дело в полном отсутствии сочувствия? Хотя бы для приличия старший кузен мог выразить ей соболезнования. Сделать вид, что в нём есть что-то ещё, кроме этого тяжело ворочающего, тёмного клубка в груди — страха потерять своё.
— Погоди… — младший кузен окликнул брата. — Хёнъ, мы же не чужие, что ж ты… хотя бы чаю предложил сестре.
— Да, да… — тётя вскочила, будто опомнилась. — Нельзя ж так, сынок…
Старший кузен поднял палец, и тётя осеклась.
Молчавший до того дядя то ли захрипел, то ли хрюкнул, и все обернулись к нему. Но он снова был неподвижен и тих.
— О! — младший кузен не прекращал всё это время выглядывать в окно и теперь издал радостный возглас. — Вот и все в сборе!
И глянул на Юнха со злорадным весельем.
В дверь постучали, младший кузен кивнул остальным:
— Я открою.
И через минуту привёл в «гостиную» начальника Кима.
— Зачем он здесь? — спросил Санъмин, пока Юнха от удивления потеряла дар речи.
— Ну как же? — удивился младший кузен. — Будущий муж Юнха, значит, тоже имеет право участвовать в семейных делах.
— Это он вам такое сказал? — Ок Мун впервые подал голос.
Начальник Ким повернулся в его сторону, спустя мгновение узнал Ок Муна и сильно помрачнел.
До того он улыбался родственникам Юнха, как будто и впрямь считал их семьёй.
В отличие от неё.
Если её мама Ким Китхэ не приняла, то остальные родственники Юнха — которых он видел тоже нечасто, но чаще, чем будущую тёщу — отнеслись к нему с симпатией. Тётя твердила Юнха в каждом монологе, что за таких людей держаться надо.
— А разве не так? — младший кузен изобразил удивление.
— Нет, — ответила Юнха. Её злость разгорелась ярче. — Нет.
— Юнха… — заговорил начальник Ким, но она отвернулась и обратилась к тёте.
— Нож для шинковки, — чётко и холодно произнесла Юнха.
— Нож для шинковки? — растерянно повторила тётя, поднимаясь.
— Я забираю нож для шинковки, — Юнха чувствовала, что закипает с каждым словом, но звучала лишь холоднее. — Я забираю мамин нож для шинковки. Мы привезли её вещи сюда четырнадцать лет назад. Было что-то ценное — тогда можете оставить себя… Хотя что это я, — она ощущала, как яд шипит у неё на языке, — вы всё ценное ещё тогда продали.
Наступила тишина.
Младший кузен больше не улыбался, его взгляд был как тот самый нож — острый, холодный и тяжёлый.
Тётя села обратно, будто лишившись сил, в её взгляде мелькнула искренняя обида.
Старший кузен насупился и сверлил Юнха взглядом.
— Просто отдайте мне нож, — она криво улыбнулась. — Оставьте всё, дом, разумеется, мне не нужен, никакая часть от него, только тот нож.
— Где же я его найду? — прошептала тётя. Она едва не плакала.
Юнха ощутила пробуждение жалости: тётя была лучше их всех, сама жертва в этой полной холода семье, с равнодушным мужем, непочтительным старшим сыном… и младшим — может быть, настоящим психопатом.
Но ледяное пламя злости полыхало слишком ярко.
— Я найду, — отчеканила Юнха. Она хорошо знала, где лежит тот нож. Тётя просто забыла, что он принадлежит не ей.
Все вещи, которые Юнха тогда не спрятала в своей комнате, мгновенно стали принадлежать людям в этом доме. Как и она сама — почти стала принадлежать им.
Юнха обошла диван и вошла на кухню. Спокойно открыла ящик с ножами, перебирала их неспеша, удивляясь, что руки у неё не дрожат. Нашла нужный и вернулась в большую комнату.
— Мой любимый! — выдохнула тётя, увидев нож.
— Оставь матери её нож! — тут же всколыхнулся старший кузен.
— Это нож моей мамы, не твоей, — ответила Юнха. И тогда он сделал движение, будто собирается её ударить. Кажется, и сам был не уверен — у него не было такой привычки, он не трогал её в детстве, и Юнха никогда не замечала признаков, что он поднимает руку на жену. Так что он точно сомневался: как будто надо это сделать, но почему? С чего он взял, что надо?
— Опустите руку, — тихо произнёс Ок Мун, и все вздрогнули: он снова был в том состоянии, когда холодом мог обжечь.
Старший кузен опустил руку с облегчением.
— Юнха… — начальник Ким сделал шаг к ней, заговорил ласково, успокаивающе. — Ну что ты делаешь? Оставь ты им этот нож…