Юнха обернулась:
— Нет.
— Юнха… — он явно не понимал, что не стоит к ней приближаться.
Кажется, Чиён попыталась остановить его, но было поздно: злость Юнха вырвалась наружу.
— Не подходи ко мне никогда!!!
Возможно, она ещё взмахнула ножом, так что он едва не вырвался из её руки, но Юнха всё-таки его удержала.
Ким Китхэ отступил, действительно испугавшись. Остальные тоже в первый момент отпрянули.
Но потом младший кузен заорал злобно:
— Психованная! Как и мамаша её со своими сказками про духов! Ложилась под каждого, а потом выдумывала… и дочка такая же!
Юнха вздрогнула.
Но ощутила этот так, будто весь мир вздрогнул вокруг, а не она. Холмы, на которых разбит парк. Многоуровневые улицы. Река вдали. Стянутый небоскрёбами трёхэтажный Ёксамдонъ. Пригороды. Весь юг полуострова, до самого Пусана. А потом и север.
И только где-то на материке — на западе, и под водой — на востоке, эта дрожь наконец затихла.
— Не надо, — тихо произнёс Ок Мун. Он подошёл очень близко, осторожно забрал у неё нож. И взял её за руку.
— Идём.
В дверях «гостиной» он обернулся. Юнха тоже посмотрела назад.
Она увидела, что всё замерло, а кое-как проникающий из окон свет отдаёт серебром. Что в кресле у телевизора сидит одряхлевшая крыса, тункап чви — так их называют, крыс, что рыщут в поисках обрезков ногтей. И когда находят, поедают их и принимают облик человека, которому те принадлежали. И занимают его место, и живут за него, поедают его жизнь, как съели его ногти, и иногда никто ничего не замечает годами, десятилетиями, вот только стареют они быстрее — всё же не люди, а постарев, теряют разум и потом засыпают, и тело их продолжает жить. Пока не выйдет отпущенный человеку срок.
А где же сам человек? Не знает никто, куда он исчезает, когда крыса занимает его место.
— Не смотри, — сказал Ок Мун. — Ничего уже тут не сделать.
Он коснулся дверного проёма. Вздрогнули стены дома — теперь уж точно они, и только они. Замельтешили какие-то тени, мелкие, длинные, переплетённые. Покатились по полу шевелящиеся клубки, задёргались отвратительно гибкие отростки. Стало темно.
Ок Мун убрал руку и с сожалением покачал головой. У него не получилось, поняла Юнха. Сказал, что ничего не сделать, но всё равно попытался — и действительно не вышло. Слишком давно в сером доме на третьем уровне поселилось нечто. Слишком сильно сжилось с его стенами. Приросло к сердцам людей.
Давно.
Она качнулась: и пришла в себя. Всё ещё сжимая нож в руке. Глядя безумными глазами на младшего кузена — и впервые видя в его ответном взгляде страх.
— Юнха! — крикнула Чиён. — Ты что!..
Юнха опомнилась.
Обернулась на Ок Муна, и тот тут же подошёл и протянул ладонь. Юнха вложила в неё нож. Помедлила мгновение.
И бросилась прочь из серого дома.
***
Её друзья и тот странный человек — нелепый в своём желании лезть в чужие дела и к чужой женщине — бросаются вслед за ней, но он сам лишь делает шаг и замирает. Если он хочет хотя бы поговорить с ней, ему придётся застать её одну и врасплох. Она настороже со дня грозы, она тогда почуяла подтекст в их разговоре. А он был уверен, что она, как обычно, ничего не заметит. Манипулировать ею всегда было легко, даже скучно, поэтому он не так уж часто это и делал. Она сама поддавалась с готовностью, которая его даже удивляла. Это было удобно — и приятно тоже.
В конце концов, он был вполне искренен в своём желании жениться на ней и держать рядом до конца жизни. Для чего искать кого-то ещё? Он был к ней достаточно привязан.
Сейчас он взвешивает: что пересилит — её уязвимость из-за смерти матери или навязчивая забота её друзей? Мать была для неё обузой, но он понимает: проститься с единственным родителем даже в такой ситуации нелегко. И снова: он был вполне искренен в своём желании утешить её. И нежелании видеть, как её утешают другие.
Его колебания длятся слишком долго, противоположные аргументы приходят в голову один за другим, и наконец, становится поздно бежать за ней. К тому же её семья за эти минуты решает, что он на их стороне.
Они тоже замерли, сбитые с толку произошедшей сценой. Да и угрозы ножом (ладно, вряд ли она в самом деле угрожала, просто размахивала ножом в истерике) произвели впечатление. Младший сын приходит в себя раньше всех (он вообще сразу разглядел в младшеньком червоточинку, такого истерикой надолго не проймёшь) и бросает с насмешкой и ненавистью:
— Нашёл бы ты себе уже другую, нормальную! — но голос младшенького всё же дрожит.
В ответ он усмехается, подходит поближе — и впечатывает младшему кулак в лицо. Мелькает неприятное воспоминание, как его самого размазал по стенке тот человек — неожиданно сильный, хоть хлюпиком и не выглядел, но и спортсменом в тяжёлом весе тоже. Ничего, теперь он чувствует слабое удовлетворение: можно считать удар по младшенькому компенсацией того вечера.
Младшенький смотрит ошарашенно. Шок, обида и ни малейшего признака, что попытается ударить в ответ. Трус.
— Я знаю, что ты с ней делал, — говорит он. — Извращенец. Никогда больше не подходи к ней и не заговаривай даже.
Он оглядывает комнату: тётка потрясена, глядя на неё он испытывает презрительную жалость. Старший сын — тупой боров, ставший могилой для молодости его жены. Старик… с ним что-то не так. Дело не в душевной болезни, что-то другое. И всё место мрачное. Гнилое.
— Никто из вас к ней больше не подойдёт, — веско заявляет он, в глубине души наслаждаясь их испугом и изумлением. Он всегда был к ним почтителен, но, кажется, сейчас лучше избрать другую тактику. Ей это больше придётся по душе, а значит — он должен измениться. В конце концов, она нужна ему не только потому, что он привык видеть её рядом. Если уж она решила сбежать, то проще будет найти другую, чем ловить эту.
Но она почти месяц торчала рядом с тем человеком и что-то узнала о проекте. Что-то происходит, сказали ему; если хочешь двинуться дальше, ещё выше, этот проект — критичен.
Он и сам это понимает. Ему нужно то, что знает она. Так что — две цели одним ударом.
Он усмехается.
В доме становится всё темнее и душнее. Отвратительное место. Неудивительно, что она не хочет бороться за наследство, даже он, пожалуй, согласен: пусть что-то с этого и можно выгадать в перспективе, но мараться не хочется.
Он кривится и выходит из комнаты, не удостоив оставшихся ни словом, ни кивком.
Тени, несколько минут назад изгнанные из стен, ещё извиваются на полу в поисках пристанища. Одни уже вгрызаются обратно, проделывая в стенах новые норы. Но другие ползут за ним — из комнаты, из дома, по лестнице… следуют за ним, сливаясь с его тенью.
Они тоже чуют в нём червоточинку — больше одной. Не надо ничего прогрызать, искать слабину. Место для них уже давным-давно готово.
***
Ноги понесли её сами знакомым в детстве маршрутом: направо от ворот, почти сразу — лестница, один поворот, другой, третий… Пространство сузилось до деревянных ступеней, всё остальное — крыши, деревья, даже перила, слились в разноцветный туман.
Она выскочила на мощённый мелкой плиткой тротуар у шоссе, и тут силы покинули её. Юнха поняла: снова задыхается, как тогда в коридоре у отдела сопровождения… хотя нет, это не паническая атака. Просто тело дало знать: нельзя одним махом пронестись вниз по первой лестнице, потом взбежать на высоту четвёртого этажа, петляя по длинным пролётам второй, и не почувствовать усталости.
Тем более, что и до того что-то произошло.
Там что-то произошло, но Юнха пока не была готова думать над тем, что же именно.
Ей требовалась опора. Первым под руку попался контейнер для мусора, но это было не дело.
С трудом она сделала ещё один шаг, скорее нащупала, чем разглядела защитное ограждение и вцепилась в него.
Ноги подкашивались. И сердце всё ещё заходилось. И плясали в глазах тени.
Она постаралась хотя бы сфокусировать зрение. И сразу увидела: от пункта экстренной помощи впереди на неё внимательно смотрят двое спасателей парка. Наверняка заметили её стремительный взлёт по лестнице. От нечего делать люди так по лестницам не бегают.