Имена прибывали: директор Ким — Дёрганый кролик, всегда такой нервный из-за нечистой совести. Директор Чанъ, которого она едва знала, но издали он производил впечатление благородного и воспитанного человека. Президент Квон, которую она видела только на фото или в новостных роликах.
Какой-то служащий Канъ из департамента градостроительства, мелкая сошка, метящая высоко.
Депутат Ли Сынъму, за которого она голосовала несколько лет назад. Помощница мэра Пак.
Она замечала, что какая-то тень скользит по страницам и сквозь них, от отчёта к отчёту, от заметки к комментарию — они не были связаны друг с другом, на первый взгляд, и не имели отношения к тому, что она искала. И эта тень едва мелькала, может быть, она была самой обычной — настоящей тенью, которую отбрасывало что-то здесь. Может быть, вообще — воображением Юнха.
Постепенно ей всё проще становилось различать события — у каждого было своё предназначение, каждое к чему-то вело и из чего-то следовало. Не существовало хаоса, только опутывающие мир связи.
Связи качнулись, другой раз, третий.
Колыхнулся мир.
Это уже было — у парка Намсан, когда человеческий мир смешался с миром духов, и Юнха увидела больше, чем умеют видеть люди.
Она отодвинула очередную книгу: всё, что можно было найти, она уже разыскала. Книга — а с ней и три других, лежащих стопкой на краю стола, исчезла в воздухе, вернувшись в архив.
Юнха встала и покачнулась: сперва решила, что закружилась голова, потому что вокруг неё, оставляя росчерки на сетчатке, будто огни фейерверка, скользили и свивались тонкие светящиеся нити.
Но потом поняла, что качается от голода. На столе всё ещё был поднос с чайником и чашкой и пустая тарелка с засохшими крошками. Юнха не помнила, что она ела и пила и как Мун принёс поднос — больше этого никто не мог сделать.
Тело будто просыпалось: и оно оставалось без заботы слишком давно.
Слегка пошатываясь, разминая на ходу пальцы, Юнха подошла к дверному проёму. Узор на нём она теперь прочла как указание на место — номер этого терминала в огромной системе архива Фантасмагории и адрес в человеческом мире, привязанный к терминалу. И ещё был список тех, кто им пользовался. Имя Юнха тоже появилось здесь, а из имён, внесённых раньше, она узнала только Ок Муна. Перед ним был человек или дух с той же фамилией, может быть, кто-то из его братьев.
Она коснулась имени Ок Муна… узор задрожал под пальцами. В мельтешении нитей вокруг Юнха была и та, что вела к Муну.
Она прошла сквозь портал, это вышло легко — заблудиться там было негде.
И оказавшись в человеческом мире, почувствовала наконец в полной мере, что провела в терминале архива прорву часов.
И первым делом бросилась в ванную.
На кухне, накрытая крышкой, стояла еда — похоже на ужин. Но судя по виду из окна, было раннее солнечное утро. Оно мало напоминало то хмурое субботнее, когда Юнха пришла сюда.
Она отыскала в гостиной смартфон, провалившийся в подушки дивана, и узнала, что провела в архиве почти сутки. Настало утро воскресенья. Видимо, в том месте потребности человеческого тела притуплялись, иначе бы она давным-давно оторвалась от работы.
Юнха вернулась на кухню и съела холодным всё съедобное, что стояло на столе.
Только после этого задумалась: видимо, Мун ушёл ещё вечером, тогда где он теперь?
На смартфоне сообщений от него не было, только очередной стикер от Ли Кына: какашка, прыгающая на батуте.
Никаких записок в доме тоже не нашлось.
Юнха заглянула в спальню: там было темно из-за опущенных жалюзи, постель была аккуратно скатана и лежала возле стены.
Напротив двери висела большая картина в светлой рамке. Градостроительный чертёж Ёксамдона, кажется, из планов первоначальной застройки. Юнха видела их когда-то, но детально не помнила.
Она аккуратно закрыла дверь и внезапно отчаянно зевнула. Верно, она же ещё и не спала всю ночь.
Вторая спальня была почти пустой, кажется, ей вообще не пользовались.
Юнха задумалась: стоит позвонить Муну или дождаться, когда он придёт? Может быть, он занят прямо сейчас. Написать сообщение?
Проверить офис внизу?
Эта мысль показалась с недосыпу самой здравой.
Юнха подошла к входной двери. Узор на косяке снова задвигался, быстрее и живее. Его переплетения не были только цветами, листьями и стеблем. Теперь Юнха видела: узор — нечто большее.
Вспыхнули снова нити, на свету человеческого мира похожие на тёмно-алые прожилки. Все, кого она знала, кого любила, недолюбливала, не замечала, забыла, были в их переплетении.
Самые прочные, самые надёжные связи с близкими — с Хан Чиён прочнее всего. Связь с Ким Санъмином вовсе не порвалась, хотя вела теперь за пределы реальности. Тусклые и вялые, связи с родственниками всё же существовали. Едва оформившаяся нить между ней и Ли Кыном могла стать прочнее. А та нить, что вела к Муну… пела.
Потом Юнха услышала голоса — на миг, но все вместе. Почувствовала, что творится у других на сердце.
Проследила, как нити уходят всё дальше, вплетаясь в общий узор человечества, как дрожь связей между людьми формирует события.
Близость обрушилась на неё, как тёплый ветер в стылом жутком северном феврале. Здесь таких даже не бывает, но сейчас Юнха чувствовала через кого-то, что это за тёмное и страшное время года.
Она едва могла пошевелиться, даже вздохнуть от великолепного хрустального звона, которым наполнился мир.
Она никогда не была одна. Даже если бы захотела — не могла.
Тот узор на двери… Юнха коснулась его. Сказка или быль, но это случилось давно и теперь нараспев читало само себя.
То, о чём не смог сказать Мун: он оставил послание так, застенчиво и смущённо пытаясь поведать Юнха, как всё начиналось.
08. Движение на глубине
Это стало далёким сном: луч света неспешно пересекает учебную комнату, ползёт по дряхлому шкафу со свитками. Свитки самое драгоценное в их доме, отец не расставался с ними и в голодные времена. Он великий учёный своего края, пусть это и не принесло его семье богатства, и свитки в той комнате важнее его жизни. Возможно, кто-то задался бы вопросом: только его или жизни его сыновей тоже?
Но младшему из семи сыновей слишком мало лет, чтобы додуматься до таких вопросов. Родителям невозможно противоречить, и мудрость их безгранична, вот пока всё, что он знает.
Солнце заглядывает в учебную комнату с любопытством. Оно видит, как один из братьев заставляет деревянный шарик танцевать в воздухе. Другой едва касается кисти — и рождаются стихи о восточном небе. И самый младший из братьев рисует на огрызке бумаги цветочный узор: три цветка, сплетённые в кольцо, которое движется, отмеряя время.
Иногда ему это в самом деле ещё снится: времена, когда их дом не обнищал, а отец не отправился торговать — чего совсем не умел, мог бы выбрать что-то и получше. Отправился — и исчез на несколько лет.
За эти годы младший сын научился сомневаться в том, что взрослые всё знают лучше. Он бы не сказал этого вслух и не стал бы перечить, но сомнения жили и скользили в нём, как рыбы в пруду.
За сном о хороших временах всегда приходит кошмар — хотя он-то придёт в любом случае, под утро, последние три недели — неизменно. Ему снится матушка: приходит в комнату сыновей, оставляет влажные следы ног на краешках одеял. Мокрые волосы, прилипшая к телу белая ткань сокчогори, закрытые глаза, бледное, почти синее лицо.
Он всегда пробуждается с тихим вскриком — и одновременно просыпаются его братья, тоже крича и плача. Им всем снится одно и то же.
Матушка отправилась отыскать отца — и тоже не вернулась. А теперь является им утопленницей.
И они знают, хотя никогда не говорят между собой, что матушка их, госпожа Ёсан, особенная, и что могла бы и в самом деле прийти к ним во сне, чтобы предупредить о чём-то.
Нынешний сон ещё ужаснее обычного: матушка открывает рот, будто пытается вымолвить слово, но голос её украден глубокой водой. И с болью видят дети госпожи Ёсан, как мука наполняет её холодное и мокрое лицо.