Они просыпаются ещё до рассвета, все разом, в тревоге: сегодня что-то произойдёт.
Матушка и отец прибывают тем же днём по реке, в большой лодке, нагруженной деньгами, рисом и солью. И сыновья смотрят на отца: великий ум горел в его глазах, а теперь они будто мутью заплыли, а что до матушки… кем бы ни была прибывшая с отцом госпожа, но только им она не мать. Отцу будто глаза ответили, не замечает, что госпожа рядом с ним вовсе не его жена. Уж сыновья-то его всё видят. Пусть и горит в пришлой госпоже схожий огонь, и ликом похожа и статью, но вместо сердца — чёрный клубок червей.
Младший сын видит это первым и яснее прочих. Стоит госпоже войти в дверь дома, и младшего сына наизнанку выворачивает от рвоты. Дверь осквернена, а вместе с ней и весь дом станет чёрен и прогниёт.
Солнце больше не заглядывает в окна бывшего великого учёного, и в доме том командует не женщина, а сгусток червей.
Госпожа тоже всё понимает: сыновья великого учёного видят её суть, а она видит их. «Зверёныши», — шепчет она по ночам, ворочаясь рядом с чужим мужем, спящим мёртвым сном. Надо избавиться от них, пока они не придумали, как извести её.
И вот проходит неделя-другая, и на госпожу нападает какая-то хворь. Есть госпожа не может, и спать, и сидеть, и лежать, всё ей больно, и на всё она жалуется. И отец семи братьев отправляется за окраину города, спрашивать у гадалок да шаманок, как помочь его жене. Потому что в его свитках и в его знаниях нет ничего об этой хвори и об её излечении.
Все гадалки да шаманки твердят в один голос (и все они удивительно напоминают госпожу, только в разных одеяниях и масках): лишь одно излечит хворь «матери» — пусть съест она печени сыновей.
Прежде чем отец их вернётся в дом, семерым братьям является наяву их настоящая матушка, и голос её всё же прорывается сквозь толщу воды: идите в горы и ждите. И они уходят, взял лишь луки да ножи.
В горной хижине, выстроенной охотником, что сбил когда-то с неба лишние солнца, они ждут. К ним прибегает олень, и в его глазах видят они отблеск разума матушки: за мной придёт кабаниха и шесть поросят, говорит олень, не трогайте кабаниху, но возьмите поросят, достаньте их печень и пусть младший из вас отнесёт это чужой госпоже в нашем доме.
Так они и делают. Духи приводят им поросят, и те отдают свою печень, и она отрастает заново на глазах, и вот уже поросята бегут дальше, вслед за матерью. И после этого уже нет разницы между миром людей и миром духов, потому что пройдена грань. Раньше лишь отблески с другой стороны доносились до братьев, но теперь они во власти иного.
Младший из них берёт сырую свиную печень и относит назад, в город. По дороге он призывает соседей быть свидетелями чуда: ибо принёс он лекарство, чтобы исцелить госпожу в доме великого учёного Нама. Как и предсказано гадалками да шаманками.
Правда, все гадалки да шаманки на всех окраинах города тут же отнекиваются: они, мол, ничего не советовали, их, мол, никто ни о чём и не спрашивал.
С рыданиями отец встречает младшего — и последнего из сыновей, как он думает. Знает, что теперь должен лишиться единственного оставшегося ребёнка, но не говорит ему: поверни назад, не входи в дом, беги! Лишь смиряется с тем, что случится.
Младший из сыновей входит в дом, от пришлой госпожи дух стоит в нём гнилой, стены изнутри почернели, а дверь вот-вот рассыплется.
Госпожа с нетерпением ждёт, когда же получит угощение. Набрасывается она на печень и сжирает её тут же, причмокивая. Не замечая ничего: как глядят соседи сквозь открытую дверь на то, что творится в доме. Как смотрит на неё саму младший из семи сыновей. И что вкус у печени не тот, не человеческий.
Измазавшись в крови вся, она говорит: чую я, мне знатно полегчало. Ежели съем и седьмую, то хворь, должно быть, и вовсе уйдёт.
В тот же миг младший из сыновей зовёт остальных братьев — прячутся они в толпе людей и ждут, когда тёмный дух выдаст свою природу. Люди же в ужасе от того, что видят: нечеловеческие дела творятся в доме великого учёного этого края.
Поняв, что поймали её и теперь ей несдобровать, госпожа бросается прочь: в дверях застыл младший из сыновей, так что она выбирается через чёрный ход. Она и не думает, что сможет сбежать такой, как сейчас, так что бросается к уборной и запирается там, чтобы выиграть время.
Когда братья ломают дверь, то видят лишь висящее тело пришлой госпожи. Грудь её пуста — нет больше клубка червей, но тянется склизкий след в смрадную дыру, под землю.
Так и сбежала пришлая госпожа, оставив человеческое тело — счистив его с себя, как шелуху с зёрнышка.
Выпытав у едва пришедшего в себя отца, где же он встретился с госпожой, братья отправляются в те края. И там, из пруда, ныряя по очереди, достают они тело своей матушки — нетленное, ибо мёртво лишь человеческое, а душа сумела спрятаться и теперь ждёт возвращения. Отец, что последовал за ними, рыдает над телом жены и просит прощения, но братьев это уже не трогает: с тех пор, как заговорил с ними олень, они ощущают в сердцах очерствение, а в душах — стремление, которого не могут понять. И холодом веет для них мир, полный когда-то тепла человеческого.
Они ложатся спать у пруда, вкруг тела своей матушки. И ночью приходит к ним сияние — и голос тихий и ласковый говорит им: в Западных землях под западными небесами у садовника, что ухаживает за моим прекрасным садом, есть способ вернуть в тело душу вашей матушки — три волшебных цветка. Но живой человек не войдёт в Западные земли, а если войдёт, то живым не выйдет. Придётся ему умереть и вернуться. Коли решитесь вы отправиться туда, то кем вы вернётесь, что выберете? Кем вы хотите стать?..
…Будто узор чуть сместился, или она устала, или пропущено было что-то, но видение дёрнулось, изменилось, и Юнха увидела его немного иначе: как к спящим братьям — младшему пятнадцать, старшему двадцать семь — приходит Сила двух миров, великая ёщин. Облик её — женщина без возраста, прекрасная, как звёздный свет, имя её — Небесная владычица. Тихо говорит она с ними: «Дети щин и человеческие, дети мои — ибо все духи мне дети, вы, предвиденные мной, взращённые мной, можете вы занять место, что я давно вам приготовила, в моих владениях. Или же остаться людьми — и рождаться снова и снова. Что вы выберете, если войдёте в Западные земли: уйти на круг перерождения человеческий или вернуться духами прямо сейчас?»
—
Мун не мог припомнить, когда возвращаться в Фантасмагорию стало так… неприятно: будто входишь в помещение, где стоит какой-то душок. Или же не стоит: не можешь понять, чудится тебе или нет. Никто больше его вроде бы не чует. Ну и кто сошёл с ума тогда: ты или все остальные?
Он относил это на слишком долгое пребывание на земле людей. Срок его смены давно закончился, а отправился Мун в мир человеческий ещё и раньше времени, потому что шестой брат до срока вернулся в Фантасмагорию. Теперь Мун не мог передать свой пост первому брату, пока не завершит дела.
Одно дело. Огромное, невозможное. Принятый на себя долг. Другие не то чтобы отказывались разделять его бремя, просто не могли: шестеро братьев остаются в Фантасмагории, пока один пребывает на земле людей, таково установленное правило. А если Мун уйдёт, то в ту крошечную заминку, пока никого из духов-хранителей не окажется в мире людей, незаконченное дело поглотит его — мир.
Впрочем, так думали только Мун и шестой брат. Остальные не очень-то им верили, потому что не видели того незаконченного дела, не подходили к нему близёхонько. Так чтоб оно начинало дышать в лицо горелым смрадом.
Конечно, все малые воплощения братьев, их частички, что каждый миг человеческого времени охраняли дома людей, продолжали жить на земле. И братья внимали происходящему там, ощущали его и иногда что-то исправляли в нём. Но этого было недостаточно, Мун знал по себе: его крошечные воплощения тоже сообщали ему обо всём, что творится, но едва ли могли передать всю плачевность истинного состояния дел. Нет-нет, они были слишком маленькими и слабыми, да и работали по-настоящему только там, где люди продолжали в него, Муна, и его братьев верить. Верить хоть в кого-то из служащих Фантасмагории.