Санъмин жил на третьем этаже. Одно из окон выходило на улицу, и Чиён как будто надеялась что-то в нём разглядеть. Конечно, не вышло.
Она знала код от двери квартиры, а дверь подъезда, как обычно, была открыта и даже чем-то подпёрта.
Чиён не обнаружила на двери квартиры никаких печатей и лент, так что решила войти и осмотреться. Но попытавшись набрать код, поняла: замок сломан, а дверь не заперта.
Внутрь Чиён заходить не стала, хватило одного взгляда через порог: всё перевёрнуто, распотрошено, разорвано. Сердце кольнуло болью: человеческий дом не должен так выглядеть.
Чиён вызвала полицию и потом позвонила Им Соволю. Ему точно нужно было это знать. Затем сделала фото и отослала на номер Санъмина. И, подумав, Ок Муну. Она не могла до конца решить, что безопаснее для Юнха: знать или не знать о произошедшем. Стремление защитить и стремление уберечь вдруг стали спорить друг с другом, и Чиён, разозлившись на себя, переложила выбор на Ок Муна.
В конце концов, это и его долг тоже.
Для неё же, оказывается, это всегда было главной задачей. И почему же в последние дни у Чиён ощущение, что задачу свою она провалила?
Как только вспомнила, что задача вообще существовала… Раньше она лишь чувствовала некое стремление. Человеческие возможности невелики, но оно заставляло Чиён делать разные вещи. Например, очень живо откликаться на просьбы о помощи или помчаться в тот мерзкий дом в Йонъсандоне. С другой стороны, Чиён всё равно делала бы то же самое, ведь дело в дружбе, а не в задаче… но всё так смешалось теперь.
Было другое, постраннее. Уже припомнив правду, Чиён наведалась к шаманке, которая изгоняла несуществующего пинъи. Её так и так стоило наказать за бессовестность и жестокость, но ведь Чиён вела мстительность: теперь-то она поняла, что шаманка пыталась сделать после прерванного кута, на кого обратила своё «возмездие». Пусть ничего ей не удалось, прахом пошли её усилия, а времени минуло с тех пор уже порядком, но гнев Чиён кипел и требовал выхода именно теперь. И шаманка по-настоящему испугалась, упала на колени, моля о пощаде. Чиён выскочила из её жилища, злая на саму себя. И с мыслью, что она сама себе перестаёт нравиться…
Или вот это — что заставляет её держаться поближе к?.. Её мысль зацепилась за саму себя. Да, держаться поближе, в надежде выстроить из оговорок и пустопорожней болтовни стройное здание истинных событий… всё дело в стремлении… хотя… она всё равно бы… Чиён фыркнула и встряхнулась: нечего об этом думать сейчас!
Она проверила телефон. Ответа на фото в чате с Санъмином не было, и Чиён добавила: «Дома всё перевёрнуто, как видишь. Хватит от меня прятаться, раз записал видео, значит, и встретиться сможешь. Если не перестанешь меня игнорировать, я по-настоящему разозлюсь 🤬».
Успели приехать полицейские и подозрительно расспросить Чиён, кто она и что тут делает. Потом кто-то из сотрудников, присланных Им Соволем, объяснял полицейским, кто она и что тут делает.
И солнце уже почти село, и только тогда она получила ответ на своё сообщение: местоположение на карте и расстроенный смайл.
Адрес был за рекой, на самом восточном краю города, и потом Чиён поняла, что это место уже даже не считалось Сеулом. Километр вглубь Кёнъгидо, на полпути к городу Кури. Водитель такси осторожно спросила у Чиён, не ошиблась ли она адресом? И явно не хотел уезжать, оставляя молодую женщину в этих местах в темноте.
При свете дня, должно быть, здесь было не так уж жутко. В трёхэтажных конторских зданиях сейчас не было ни огня, заведения на первых этажах тоже закрыты — третий день праздников. Но горят фонари.
Чиён бесстрашно прошла между конторой и одноэтажным ресторанчиком и попала во двор. Здесь, над входом в сарай из металлического профиля горел тусклый фонарь.
Чиён хмыкнула: всё сделано, чтобы людям приходить сюда не хотелось. Ещё и холодно-то как, вовсе не двадцать пять градусов, как уверяет погодный виджет.
Она открыла дверь — третья незапертая дверь за сегодня.
Внутри сарай был одним помещением, без перегородок и окон, с утоптанным земляным полом. По стенам тянулись кабели, на тумбах и стульях были расставлены увлажнители воздуха, не меньше десятка. Все работали одновременно, так что пар поднимался под потолок и даже собирался там в облачка. Пахло горным вершинами, наверное, из-за ароматизаторов.
Посреди стоял высокий стол в окружении двух табуретов, а чуть в отдалении от него — маленький комнатный фонтан, бесконечно перегоняющий воду по трубе.
— Хан Чиён? — раздался голос.
Его обладатель будто вынырнул из тёмного и полного пара угла. Смотрел на Чиён по-настоящему виновато, избегая её взгляда.
Выглядел он неплохо, хотя и осунувшимся и немного помятым.
— С тобой всё хорошо? — спросил он неуверенно. Явно не знал, что говорить.
— А с тобой-то? — спросила Чиён в ответ возмущённо, набрала воздуха, чтобы начать орать, но вместо этого громко чихнула от попавшего в нос пара. Потом ещё.
Она не могла остановиться, лишь наблюдала, как он через пару её чихов полез споро в карман за телефоном и принялся что-то набирать, кося одним глазом тревожно в её сторону, а вторым — на экран.
Наконец перестав чихать, Чиён шмыгнула носом и спросила чуть задушено:
— Что ты там гуглишь? Как люди лечат простуду?
—
Услышав её вопрос, Кын замер. Показалось или нет, что тут был какой-то намёк?
— Ты не так уж хорошо им притворяешься, — продолжила Чиён. Она говорила это спокойно, даже небрежно. Сказала и принялась искать в сумке платок. Нашла, вытерла нос.
Взглянула на Кына, пожала плечами и села на один из табуретов, положив сумку на стол.
А Кын всё стоял, замерев, и размышлял: почудилось или нет?
— Вы все — все могли бы побольше остерегаться, — произнесла Чиён, поглядев на него и потом уставившись в сторону. Её взгляд перебегал от увлажнителей к фонтану и обратно. — Собака племянницы тебя не признала. И Юнха больше не называет тебя «оппа». И каждый раз, когда она произносит имя Санъмина, но имеет в виду тебя, будто, ну, чуть запинается. Ок Мун наверняка всё знает. И ты ведёшь себя совсем иначе — со мной. Сперва я испугалась. Что схожу с ума. Потом — того, что могло случиться. Я… не могла придумать ничего нормального, что бы это объяснило. Пришло поверить в ненормальное, и это оказалось удивительно просто. Ты так ничего и не скажешь?
Она мельком бросила на Кына взгляд — с золотыми отблесками. Хан Чиён по-настоящему злилась, догадался Кын.
Поэтому сделал несколько очень осторожных шагов, встал с другой стороны стола и, подумав, спросил:
— Что-то ещё меня выдало?
— Хочешь знать, что исправить? Вряд ли кто-то ещё догадался… Ну, мои чувства теперь другие. К Ким Санъмину я относилась иначе.
— Я не нравлюсь тебе, как он? — спросил Кын. Сердце человеческого тела встрепенулось — сейчас Кын был слишком слит с чужим телом, и оно отвечало на его собственные эмоции.
Этот трепет был и болезненным, и сладким.
— Нет, это что-то другое… — взгляд Чиён застыл, она проверяла саму себя. — Появилось другое чувство.
— Какое?
— Свободы. Я и не знала, что живу в неразделённой любви, как в клетке. Которую могу открыть, как захочу. Потому что её прутья прогнили, а срок моего плена давно истёк. Что это давно не любовь, а привычка… Мы говорим не о том, о чём я хочу спросить, — её голос сделался суровым, Чиён опять сверкнула глазами и заговорила чётче и громче:
— Сперва поверила в ненормальное, а потом поняла, что все всё знают, но не я, и что мне остаётся? Я даже не могу спросить, что происходит, раз вы решили держать меня в неведении. Могу только ждать, пока кто-то из вас не соизволит сказать мне правду. И рассчитывать на то, что Юнха не оставила бы Санъмина в беде. Она переживает, но относительно спокойна, значит, пока он более-менее в безопасности. Значит, вы знаете, что делаете. Но теперь… теперь я совсем не уверена. Ты — ты скажешь, что происходит? Или мне пойти пытать Ок Муна?