— Ты ведь один, — голос хынъму звучал насмешливо, шипение снова исчезло. — Не на кого положиться тебе. Упустил тех, кто были с тобой тысячи лет в прошлом, и оттолкнул тех, кто могли бы быть с тобой тысячи лет в будущем. Ты один, а значит — ты мой.
— Вот только ты до сих пор так и не смог меня сожрать. Я ведь и сам не думал, что человеческое во мне ещё живо. Что я всё ещё могу быть связан с кем-то. Но вышло, что я ошибался. И теперь и сам не знаю, один ли я или спустя тысячи лет наконец-то — нет. И я буду держаться за это чувство, сколько смогу. А вот у тебя нет ничего, ты просто пустота. И скоро мы узнаем, кто из нас сильнее.
Хынъму слушал его внимательно. Сейчас он уже должен был разобрать, что в Муне не осталось ничего от заразы, кроме эха, что скользкая тьма мертва, и даже последнее ледяное пятнышко её только что принялось таять.
— Сломать тебя будет приятно, — произнёс хынъму. — Не то, что других. Они не стоило ничего.
С этим словами он сделал шаг и исчез.
Мун сперва не двинулся с места. Но через миг отскочил и прижался спиной к чанъсыну.
Там, где Мун только что стоял, вился клуб дыма, расползались чёрные края дыры, через которую хлынула вонючая гниль.
Воздух снова дёрнулся, Мун уклонился опять — хынъму стоял перед ним, растягивая губы шестого брата в оскале.
И снова ринулся вперёд, превращая землю под своими ногами в горячий пар.
—
Юнха обернулась и зажмурилась: кто-то стоял неподалёку, залитый солнечным светом.
— Ты знаешь, кто я? — спросил голос, который она никогда не слышала сама, но всё равно была вынуждена узнать: чутьё подсказало ей, и вовсе не человеческое.
Юнха осторожно приоткрыла глаза: света стало меньше, и можно было разглядеть фигуру очень высокой и очень красивой женщины, чьи волосы были заплетены в сверкающую золотыми нитями корону.
— Чхончжи-ёванъ… — произнесла Юнха. — Небесная владычица… матушка.
— Верно.
Небесная владычица оказалась вдруг рядом. Цветы не приминались под её ногами, а будто расступались перед ней, освобождая место.
— Если я вижу тебя… — Юнха подумала, что должна испугаться, но ощущала только покой, — неужто пришло моё время выбирать? Я умираю?
— Ты думаешь, я спрошу у тебя, кем ты вернёшься — человеком ли, духом ли?
Юнха кивнула.
— Ты не умираешь. И этого выбора у тебя уже не осталось. Когда выйдет срок твоего воплощения, ты сможешь стать лишь щин.
— Почему? — удивилась Юнха.
— Ты уже вступила на этот путь, потому что тебя привели к нему. Не получится вернуться к развилке. Из желания выполнить долг ли, из эгоизма ли, или же в надежде видеть и дальше рядом с собой близкого человека, но он сделал выбор за тебя. Впустив в «Чонъчжин», проведя в Фантасмагорию, открыв тебе иной мир. Обняв тебя, подарив тебе поцелуй, отдав тебе всего себя, он определил твою судьбу.
— Понятно, — произнесла Юнха, вовсе не осознав ещё до конца смысла её слов.
— Так что выбор я дам тебе иной, — Небесная владычица чуть наклонилась, вглядываясь в её глаза. Юнха испугалась: что собирается спросить великая ёщин? И сможет ли Юнха ответить хоть как-то?
— Скажи мне, благодарна ли ты ему за открытый путь или же ненавидишь его за путь закрытый?
Юнха чуть ли не засмеялась от облегчения: проще этого ничего не было.
— Может, он и привёл меня к пути, — заговорила она легко, — но уж точно не заставлял по нему идти. Даже отговаривал. Я сама всё решила. И… я люблю его.
— Коли так, — Небесная владычица выпрямилась, — отыщи его вовремя. И скажи ему это, когда найдёшь.
Она указала в сторону, Юнха обернулась: посреди поля цветов оказалась знакомая дверь с косяком, увитым цветочным рисунком. Она приоткрылась, и оттуда потянуло холодом, и легла на цветы тень, и они тут же увяли.
— Да, матушка, — ответила Юнха, — отыщу.
—
Мун и не думал, что сражение их выйдет простым. Хынъму был столь же древним, как и соединение мира духов и земли человеческой, он, как и многое, рождался вместе с людьми и жил в них и среди них, отравляя то одного, то другого.
Он копил силы, он сумел поглотить Фантасмагорию, в нём было столько холода и тьмы, что вряд ли кто-то вообще мог бы с ним справиться, но Мун не считал, что что-то из этого — повод отступить.
Вот только сил у него самого не прибавлялось. Он уставал, а каждое прикосновение холодного дыма отъедало от него кусочек тепла. А меж тем самому Муну так и не удалось хынъму коснуться.
И всё же он держался за то, что оставалось. За свою надежду на будущее, за человеческое сердце… за женщину, которую любил, и за тех, за кого отвечал. Его гнев давно закончился, и осталось только это. Только самая крепкая связь, которую он ни за что бы не позволил разорвать.
Клубы дыма, сухая земля, капли гнили — воздух давно утратил прозрачность, хынъму был будто повсюду. И он оставался неуловим, раня Муна, он всегда сам избегал повреждений.
Он снова нёсся где-то в темноте, среди дыма и взвеси, и Мун ощущал это движение — приближение, и думал, что в этот раз, наверное, уже не сможет увернуться, и тут связь, которую он так лелеял, ожила. Будто ток прошёл по ней, прозвучали слова, которые стали огнём и светом. Мун отчётливо увидел, что хынъму уже в двух шагах.
Он вытянул руку и схватил тело шестого брата, своего сородича, того, с кем общими были у них кровь и утроба.
Оно было сухой и хрупкой оболочкой, истончившееся за годы в плену у пустоты. Но всё равно нерушимой — неразрушимой, если только не возьмут вверх условия правил волшебства.
Мун разорвал её — вряд ли это вышло бы у него так просто, не пылай сейчас его пальцы тем светом. И не сжимайся ожившее теперь сердце его от жалости и желания подарить тому, что осталось от брата, покой.
Хынъму закричал — покидая разрушенное убежище, и земля людей добралась до него сразу же. Он сжимался обратно в клок чёрного дыма, внутри которого горели глаза, два уголька.
Он был ошеломлён и оглушён. Может быть, ещё минута или несколько секунд, и он оклемается. Так что Мун не стал ждать.
Он вырвал чанъсынъ и пригвоздил им хынъму к земле людей.
В этот раз ему не сбежать. Чанъсынъ лишил хынъму сил.
И портал вздрогнул, прислушиваясь наконец к воле того, кто имеет власть над всеми дверьми мира.
—
«Вот какой выбор даёт Небесная владычица: вроде выбирай, что хочешь. Но только что-то иное, не то, что ей нужно, выбрать никак не получается. Потому что тогда сердце разорвётся пополам, а мир обратится трухой».
Юнха вырвало из сна.
Она села, и взгляд её тут же упал на входную дверь. Узор снова ожил, а дверь действительно была приоткрыта.
Она вела не в коридор, а в подвал мрачного дома, Юнха знала это точно.
Не медля, она бросилась туда, откуда истекала дымная тьма.
Он успел её увидеть, хотя его захлестнуло силой притяжения. Ведь в нём была метка — пусть недолго, но он тоже носил в себе кусок хынъму. И теперь портал закрывался, утягивая за собой всё, что принадлежало Духу отчуждения, все его части и куски, очищая мир от него, не оставляя ничего, что могло бы прорасти снова.
Мун видел, как Юнха ищет путь к нему — через распотрошённый подвал, через завалы, обломки, застывшую чёрными камнями лаву, через ледяные узоры упавшего на те камни тумана.
Она спешила изо всех сил, но даже хорошо, что не успевала, иначе затянуть могло и её.
Он видел её лицо в последний миг, пока портал не сомкнулся над ним, утягивая вслед за хынъму. И решил, что этого драгоценного воспоминания уже достаточно, чтобы не жалеть ни о чём.
Юнха увидела: что-то тянет Муна туда, где дрожит чёрное пламя, где среди бесконечных пустынь пепла нет ни одной целой, ни одной помнящей себя души, в пустоту, из которой родился туман отчуждения и в которую он возвращался. Что-то, похожее на зыбкое, чёрное щупальце, полное внутреннего движения — тысячи нитей, перемещающихся под его бугристой кожей. И это щупальце, обвив Муна, забирало его с собой.