— Элиза. — Я сажусь рядом с ней, осторожно отбрасываю длинную прядь волос с её влажного лба. — Неважно, что ты делаешь и как стараешься. Твоя программа эмпатии была обречена на провал с самого начала. Ты ведь должна это прекрасно понимать.
Она начинает плакать сильнее.
Мои внутренности болезненно сжимаются. Почему она плачет так горько? Я совсем не хочу, чтобы она плакала из-за меня. Слёзы других людей редко меня по-настоящему трогают, но вот слёзы Элизы — это как острый нож, вонзающийся прямо в сердце. Я отчаянно пытаюсь понять, как заставить её остановиться, прекратить. Неуверенно кладу руку ей на тонкое плечо.
— Эй, — говорю я мягко. — Это ведь просто работа, не более того.
— Это совсем не просто работа, — всхлипывает она сквозь слёзы. — Разве ты до сих пор не замечал? Это намного больше, чем просто работа. Это целое... — Она беспомощно машет рукой в воздухе, будто это вообще не поддаётся никакому описанию словами. — Всё здание, все люди, вообще всё.
— Здания постоянно сносят, — неуклюже пытаюсь я, — и потом строят новые на их месте.
Она прижимает обе ладони к своему лицу, пряча слёзы.
— Я всегда и всех подвожу в итоге.
— Как ты вообще можешь так говорить о себе? — искренне спрашиваю я. — Ты один из самых старательных и невероятно трудолюбивых наставников, каких только можно себе представить. Ты же отказалась от целых ста миллионов долларов.
— Ты просто не понимаешь, — шмыгает она носом жалобно.
— Тогда заставь меня понять, — прошу я. — Я совершенно не могу представить, чтобы ты кого-то серьёзно подвела. Если уж на то пошло, ты слишком добросовестная во всём. Если бы мне вдруг понадобился кто-то, кто будет за меня по-настоящему бороться, я бы точно хотел, чтобы этим человеком была именно ты, — добавляю я. Это чистая правда, и меня самого она немного удивляет. — Да, это была бы именно ты, — повторяю я убеждённо.
— Ты бы никогда так не сказал, если бы знал хоть что-нибудь обо мне, — тихо говорит она. — Я подводила людей. Серьёзно подводила. Ты просто понятия не имеешь.
— Не могу себе такого представить, — качаю я головой.
Она тоже качает головой в ответ, не соглашаясь. Каким-то необъяснимым образом я просто знаю, что ей сейчас жизненно необходимо всё рассказать.
Обычно я подначиваю людей рассказывать, потому что знание даёт мне власть. Мне нравится эта власть, нравится понимать людские слабости. Но сейчас всё иначе. Это другое. Я хочу быть с ней в этом моменте, разделить её боль.
— Расскажи, я не буду судить, — говорю я мягко. — Ты не могла сделать ничего хуже того, что я делаю ежедневно. И знаешь, что говорят о признании ужасным людям, гораздо хуже тебя? Это очищает душу куда лучше, чем любая исповедь священнику. Ужасные люди не осуждают тебя за твои проступки. Они просто понимают. Ужасные люди понимают.
— Во-первых, ты вовсе не ужасный, — шмыгает она носом. — И ты ничего обо мне не знаешь. Совсем ничего. Я не та, за кого ты меня принимаешь.
— Ты говоришь, что делала вещи хуже, чем я? — переспрашиваю я с сомнением. — Это ты утверждаешь? Потому что я бы поставил на это оценку «крайне маловероятно».
Она фыркает сквозь слёзы. Кажется, хочет что-то сказать, но останавливается на полуслове. Борется с собой. Потом, после долгой паузы:
— Для начала скажи, ты когда-нибудь позволял кому-то умереть?
— Нет, — тихо отвечаю я.
— Моя мама умерла от рака, — продолжает она, и голос её дрожит. — Ты, наверное, это уже знаешь.
— Да, — киваю я. — Знаю.
— Там, в документах, не сказано, что я позволила ей умереть. Но это так.
— Когда дело доходит до рака, у нас обычно нет выбора, — осторожно говорю я.
— Ты не понимаешь, — качает она головой. — Я была всем, что у неё было на этом свете. И это был редкий, странный вид рака, где мне пришлось постоянно бороться с больницами, чтобы его правильно классифицировали. Я всё время сидела в интернете, на форумах, в медицинских базах данных. И никогда не знала толком, что разумно требовать от них, а что уже слишком. Это так сложно — понять, где та грань. Но они всегда всё оспаривали, каждый раз. И ей становилось то лучше, то снова хуже.
— И была только ты, — тихо подталкиваю я её продолжить.
— Да. Только я. Папа — пустое место, он давно отстранился от всего. А мама всегда любила быть одна, сама по себе. Самая властная женщина на свете, и она отлично меня воспитала, передала мне этот стержень. Такая яростно независимая всю жизнь. В общем, я прочитала о новом лечении, которое как раз набирало людей на клинические испытания. Оно было специально для её типа рака, понимаешь? Нужно было потратить деньги, немалые деньги, чтобы доставить её туда, включить в программу. Но я чувствовала всем нутром, что это поможет, что это наш шанс. А они отказали. И продолжали отказывать раз за разом. Сказали, что она уже слишком далеко зашла, что поздно. — Она вытирает глаза тыльной стороной ладони. — Но я была уверена, что они на грани согласия. Я была так уверена, что они вот-вот скажут «да». У меня сложились почти дружеские отношения с одним из людей в их штаб-квартире, понимаешь? Я звонила им два долгих года по разным вопросам, с тех пор как маме стало совсем плохо. И однажды утром я проснулась с такой ясной мыслью, с уверенностью: если я возьму все свои сбережения, и, может быть, поеду с мамой лично, если у неё выдастся хотя бы одна хорошая неделя... они просто не смогли бы сказать «нет». Не ей в лицо, не мне в лицо, когда мы стоим перед ними. Я была абсолютно уверена, что, если бы они увидели её человечность, её живые глаза, они бы обязательно сказали «да».