Я до сих пор не могу поверить, что призналась ему о маме. Это то, о чём я никогда и никому не говорила — даже Алисе, с которой дружу столько лет.
Но я хотела рассказать Прохору. Это было естественно, словно само собой разумеющееся.
Я скрываю так много о своей личности, держу всё под замком, но при этом кажется, что он знает моё сердце лучше, чем люди, которые знакомы со мной годами. Он видит меня насквозь. Я касаюсь его щеки.
— Исповедоваться злому человеку. Ты так полон чуши.
— Разве это не помогло хоть немного? — спрашивает он, и в его голосе слышится искренность.
— Ты так полон чуши, что это делает тебя злым, — говорю я, улыбаясь.
Он закатывает глаза. Ему явно не нравится, когда говорят, что он не злой. Что это значит? Неужели его представление о себе как о злом — это вроде брони? Способ защиты от мира?
— Мне нравится моя идея нового вида исповеди, — говорит он задумчиво.
— Уверена, это уже есть в интернете, — говорю я. — Я бы не хотела это видеть. Не хотела бы читать о страшных поступках незнакомцев, о том, что творится в их головах.
— Я тоже, — соглашается он. — Это звучит абсолютно утомительно.
Моё дыхание замирает, когда он обнимает меня, прижимает подбородок к моей макушке. Мне тепло и спокойно в его объятиях.
— Почему ёжики? — неожиданно спрашивает он. — Почему тебе нравятся именно ёжики?
— Хм, — говорю я, немного удивлённая вопросом. Никто никогда не спрашивал об этом. — Они всегда там, в темноте, тихо трудятся. Мне нравятся их конусообразные мордочки. Нравится, что они кажутся оптимистами.
— О чём они оптимистичны?
Я ложусь рядом с ним, устраиваясь поудобнее.
— Не знаю. Просто… о жизни в целом.
Звучит сигнал его телефона, нарушая нашу близость. У него деловой ужин, к которому нужно готовиться. Он спрашивает, что я собираюсь делать, и я неопределённо бормочу что-то о том, что, может, тоже поужинаю где-нибудь. Мой ужин — остатки с тележки от обслуживания номеров.
На следующее утро я отправляю Павлу его подарочную карту, чувствуя себя ужасно и немного виноватой. «Он, наверное, не станет убивать курицу, несущую золотые яйца», — сказала Анна вчера.
Наверное, не станет.
Я встречаюсь с командой в вестибюле, в нашем обычном месте, ожидая машины до здания «Эмеральд Холл». Я готовлюсь к появлению Прохора, репетирую в голове своё поведение. Не хочу, чтобы они заметили какую-либо энергию между нами. Решаю даже не смотреть на него.
Прохор появляется чуть позже, и он идеально сдержан, то есть, как обычно, угрюм и невозмутим. Никогда не подумаешь, что у нас был умопомрачительный секс и мы делились секретами прошлой ночью. Или, по крайней мере, я делилась с ним секретами.
Он всё ещё загадка для меня. Захватывающая и запретная загадка, от которой мне, вероятно, стоит держаться подальше. Но я не могу.
Встреча проходит дружелюбно и продуктивно; Прохор и Григорий, кажется, медленно движутся к сделке — это ясно мне в те моменты, когда я не размышляю о втором круассане на подносе.
Я рада за Прохора, ведь это то, чего он так сильно хотел, но я беспокоюсь о людях и их рабочих местах. Неужели неизбежно, что они останутся без работы, что бы ни случилось? Это несправедливо.
Он был прав, утверждая, что Москва была бы полна шатких пожарных ловушек, если бы никто не сносил старые здания.
И всё же мне жаль этих людей.
Я ловлю его взгляд, пока Григорий совещается с сыном в углу комнаты. Он смотрит на поднос с выпечкой, затем на меня, многозначительно приподнимая брови.
Я незаметно качаю головой, подавляя улыбку. Я уже съела один круассан.
Он бросает на меня тёмный взгляд, который волнует меня до кончиков пальцев. Он знает, что я хочу ещё. Читает меня как открытую книгу.
Я смотрю в потолок, пытаясь игнорировать его, но чувствую его взгляд на себе, и, когда оглядываюсь, он всё ещё смотрит. Его внимание ко мне так странно удовлетворяет. И мне весело от этой игры. Я широко раскрываю глаза, потому что он точно нас выдаст своим поведением. Он щурит свои, выжидая. Кивает на круассаны.
Я встаю и беру щипцы — просто чтобы заставить его прекратить это всё. Кладу один круассан на тарелку, а потом, чтобы поддеть его, беру ещё один. Затем бросаю ему тот взгляд, который ему, кажется, нравится больше всего — ведьминский, дерзкий.
Его ноздри слегка расширяются, будто он тайно втягивает воздух. Я думаю о прошлой ночи, и он тоже думает о ней — это видно по его глазам. Я быстро оглядываюсь, проверяя, заметил ли кто-нибудь нашу переглядку. Карина заметила — она улыбается, будто думает, что это забавно.