Может, это странная ясность полусна, но, работая с ним так близко и встретив его отца, я начинаю понимать его по-новому, за пределами той маски, что он показывает миру. Я вижу человека, который с трудом доверяет, потому что его слишком часто предавали. Он считает себя злодеем. Возможно, так он выжил в этом жестоком мире бизнеса.
Его мать ему солгала, бросила его маленьким. Потенциальный шпион в команде повергает его в смятение, ранит глубже, чем он показывает. А я что делаю? Устраиваю самый большой обман из всех. Самый подлый.
Я должна рассказать ему правду, пока всё не зашло слишком далеко. Пока он сам не догадается и не возненавидит меня ещё сильнее. Пока Павел ему не скажет первым. Это надо остановить немедленно. Я поняла это ещё в ресторане, когда он спросил про препятствия между нами, смотрел мне в глаза так открыто. Теперь я уверена в этом ещё больше.
Комок в горле, будто моё тело умоляет меня не делать этого. Как только я расскажу, я его потеряю навсегда. И не просто потеряю — он оттолкнёт меня так же яростно, как отвергнет крота, когда найдёт предателя. Но чем дольше это тянется, тем хуже будет — для него, для нас обоих.
Здание всё равно обречено. Это неважно, документы уже в деле. Где-то по пути его благополучие стало для меня важнее всего остального, важнее работы, важнее карьеры.
Я крепко зажмуриваюсь, сдерживая слёзы, которые предательски наворачиваются. Боже, что я наделала? Как я могла так вляпаться?
Я расскажу ему после того, как он завершит переговоры. Ему нужно их выиграть, это слишком важно для него. Нужно, чтобы этот план сработал, чтобы он поймал крота. Это будет для него победой, пусть небольшой, но важной. А потом я всё расскажу, как есть.
— Давно пора, — говорит он вдруг, и я замираю.
Я ещё сильнее зажмуриваюсь, прогоняя тоску, надеясь, что он не заметил моего состояния.
— Я знаю, что ты не спишь. — Он берёт мою руку, нежно целует её, затем запястье, медленно поднимаясь выше. Я всё ещё свернулась калачиком рядом, а он целует мою руку, не торопясь. Я улыбаюсь сквозь слёзы. Потому что я влюбляюсь в него так сильно, что это просто безумие, полное безумие.
— Чтооо? — тяну я сонно. Свободной рукой вытираю глаза, будто стираю остатки сна. Мысль, что это последний раз, когда мы так близко, опустошает меня изнутри.
Он продолжает целовать мою руку, медленно поднимаясь выше, его губы оставляют тёплый след на коже.
— Ты что, шутишь? — спрашиваю я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.
Он целует внутреннюю сторону плеча; кожа там невероятно чувствительна под лёгкой щетиной его щёк, от прикосновения по телу бегут мурашки.
— Продолжай, — шепчу я.
Он негромко ворчит и целует мягкую складку кожи, где рука переходит в грудь.
— Ты ждал, пока я проснусь? — спрашиваю я удивлённо.
— Да. Хочешь, чтобы я тебя разбудил? — отвечает он хрипло. — Знаешь, я думал об этом всё утро. У меня было три весьма пикантных идеи, как тебя разбудить.
— Насколько пикантных? — шепчу я, чувствуя, как учащается пульс.
— Возмутительно пикантных, — говорит он с усмешкой. — Я ведь не хороший человек, если помнишь.
— Хочу знать, — настаиваю я. — Все три варианта.
— Всему своё время. — Он целует мягкую кожу спереди, под мышкой. — Это недооценённое место на тебе.
— Иди сюда. — Я хватаю его за волосы, пытаясь оттащить от этой не самой изящной части тела, которую он неожиданно объявил недооценённой, но он остаётся на месте и целует ещё раз, упрямо.
— Я не знала, что мои части тела оцениваются по какой-то шкале, — говорю я с притворным возмущением. — Есть переоценённые? Мои запястья не так уж хороши? Пальцы ног не оправдывают шумихи вокруг них?
— Ш-ш, — тихо останавливает он меня.
Я фыркаю от смеха. Он снова меня целует, затем одним ловким движением перекатывает меня так, что я оказываюсь сверху, лицом к нему, оседлав его бёдра. Он переплетает пальцы с моими волосами, нежно их перебирая.
— Всё готово? — спрашиваю я, имея в виду предложение.
— Почти. — Он смотрит мне в глаза, не отводя взгляда ни на секунду. Хватает подол моей майки и медленно тянет вверх, снимая её. Я помогаю ему, расстёгиваю лифчик, поднимаю руки послушно. — Люблю женщин в униформе, — говорит он с улыбкой.
Майка снята и отброшена куда-то в сторону.
Я сижу перед ним, обнажённая по пояс, глядя прямо на него. Он тоже без рубашки, но он ещё более обнажён эмоционально, потому что только что употребил слово на букву «Л». Не прямо, конечно, но частично, и это делает момент ещё более напряжённым, значимым.