Ещё удивительнее, учитывая, какой потрясающий был секс, что почти большее удовлетворение мне доставило, когда она спала, свернувшись рядом. Что-то в её присутствии, или, скорее, в том, как она, кажется, находила утешение в моём присутствии, было глубоко волнующим. Она выглядела такой спокойной, такой доверчивой.
Сколько раз я хотел положить руку ей на плечо, но не стал, чтобы не разбудить. Просто смотрел, как она дышит.
Несколько лет назад был фоторепортаж о горилле, которая воспитывала котёнка. Котёнок любил прижиматься к своей горилле-родителю — только к ней; никто другой, человек или животное, не годился. Это расстроило многих, кто считал, что у гориллы с котёнком духовная связь, тогда как на деле горилла просто крупное млекопитающее, к которому привык котёнок.
Не слишком высокая планка, согласен, но чего ждать от котёнка?
Так что я мог быть гориллой или, скажем, тигром, и Элиза всё равно бы прижалась ко мне. Просто потому что привыкла.
Я пытался напомнить себе об этом — что это не обо мне, что дело не в моих особенных качествах, — но всё равно распирало от чувств. А потом в её глазах загорелся свет, когда она посмотрела на меня, — свет, которого не было бы, будь я гориллой или тигром, — и я не мог лгать себе, что мне всё равно. Не мог притворяться равнодушным.
Так я сижу, ожидая начала встречи, погружённый в эти мысли, и она поворачивается ко мне, будто чувствуя их направление. Будто между нами протянута невидимая нить.
Я киваю на круассаны, и она закатывает глаза. Наша маленькая шутка.
Тут садится Григорий.
— Кто-то бурно провёл ночь, — замечает он, окидывая взглядом моё лицо.
Я улыбаюсь. Он единственный осмелился что-то сказать о моём лице. Все остальные делают вид, что не замечают.
У меня в портфеле предложения — бумажные копии для всех. Прибыл мой ведущий юрист из Москвы, и моя юридическая команда напрягается, когда я её представляю. Они явно не ожидали такого поворота. Не могу представить, чтобы крот был среди московской юридической команды — это могло бы стоить лицензии, но я не рискую. Лучше перестраховаться.
— У нас появился интерес со стороны другого покупателя, — говорит Григорий, откидываясь на спинку стула.
Я чувствую, как моя команда замирает. Удивлены ли они? Или кто-то искусно притворяется? Сын Григория выглядит взволнованным — словно пёс у детского стола, дрожащий от восторга при возможности выжать больше денег. Почти слюни текут.
— Есть предложение? — спрашиваю я ровным тоном.
— Нет, но поступил запрос на открытие процесса переговоров, — отвечает Григорий.
— Сначала взгляните на это, — говорю я, раздавая пакеты. Чувствую замешательство своей команды, но они достаточно вышколены, чтобы не показать вида. Они даже не набрасываются на разделы с деталями сделки, хотя это их главная забота. Наверняка гадают, связан ли мой синяк с этой сменой состава. Думают, что я подрался из-за дела.
Мы с московским юристом излагаем условия, программу обучения, гарантии трудоустройства после. Я говорю медленно, чётко, чтобы каждое слово дошло.
Реакция Григория очевидна, когда он доходит до ключевой части. Его язык тела меняется — выпрямляется спина, брови ползут вверх.
— Вы обучите моих уволенных сотрудников программированию? — потрясённо спрашивает он. — Даже водителей?
— И их партнёров, если пожелают, — отвечаю я. — Это работа, которую можно выполнять сидя. Удалённо, из дома.
— Водители и вспомогательный персонал… программирование? — недоверчиво переспрашивает сын. В его голосе слышится насмешка.
— Бывших шахтёров переучивают, — говорю я спокойно. — Это навык. Навыки можно освоить. Было бы желание и настойчивость. — Я провожу их через раздел кадров, показываю статистику успеха и графики доходов программистов. Цифры говорят сами за себя.
Команда Григория просит время, чтобы всё изучить, и мы выходим на перерыв. Нужно переварить информацию.
Никита тут же подходит, едва мы покидаем переговорную.
— Что происходит? — Он выглядит растерянным.
— Может, мне нужно было уравновесить крутость моего синяка, — шучу я.
— Я мог бы помочь с этим… — Он кивает на комнату. Он знает, что кто-то координировал детали, и обычно это был бы он. — Вы подключили Москву?
— Было поздно, — отвечаю я коротко.
Он кивает, явно расстроенный. Он крот, вынюхивающий, что я подозреваю? Или сотрудник, боящийся, что я недоволен его работой до такой степени, что исключил его? Трудно сказать. Пока трудно.