— Ты же прекрасно знаешь, что это совершенно неправда, — говорю я. — Знаешь, что это совсем не так!
— Всё это чертово время, — медленно цедит он, каждое слово твёрдое и острое, как алмаз. Он резко выхватывает все бумаги из моих рук. Теперь в нём абсолютно всё изменилось, стало другим. Его лицо болезненно искажено настоящей мукой; глаза опасно блестят от глубокой боли. Это похоже на какой-то внетелесный опыт — просто находится рядом перед ним таким.
— Послушай меня, пожалуйста, Прохор, это всё было по-настоящему настоящее — мои чувства к тебе, всё остальное… — Мои слова беспомощно гаснут перед лицом его яростной боли. Совсем тихим голосом я повторяю: — Это было настоящее. Поверь мне.
Он молча отходит к широкому окну, смотрит на ночной город внизу, всё ещё сжимая измятые бумаги в побелевшем кулаке. Его тяжёлое молчание режет меня глубже любого самого острого клинка. Я бы искренне предпочла его громовой гнев и крик — что угодно, только не это — его мучительное возвращение в ледяной замок гнева и абсолютного одиночества.
Из-за меня. Всё это из-за меня.
— Ты просто должен мне поверить, — тихо прошу я.
Он медленно оборачивается, глядя прямо на меня.
— Должен? Я должен тебе верить? — В его голосе звучит горечь. — И почему, скажи мне, почему я должен?
— Потому что я ни разу не лгала о тебе самом — о том, что именно к тебе чувствую, — отвечаю я.
Глава 27
Прохор
— Вон, — указываю я на дверь, поражённый твёрдостью своей руки. — Вон отсюда.
Она стоит на месте, моргая растерянно. Пойманная с поличным.
Единственный человек, который смотрел на меня и видел что-то большее, чем просто злодей. Или мне так казалось всё это время.
— Мне так жаль, — говорит она тихо. — Прохор…
Она продолжает что-то говорить, но шум в ушах заглушает её слова. Как последний дурак, я впустил её в свою жизнь. Думал, она видит во мне что-то хорошее, кого-то, о ком стоит заботиться. Думал, она разглядела во мне человека, ради которого стоит остаться.
Теперь я хочу сжечь весь этот проклятый мир дотла.
— Уходи, — повторяю я холодно.
— Прохор, — она ломает руки в отчаянии.
Чем дольше она стоит передо мной и притворяется, что ей не всё равно, тем больнее мне становится. Всё это никогда не было правдой, никогда не было реальностью — я просто отчаянно этого хотел. Я сам себя обманывал.
— Поспеши, — добавляю я, чувствуя, как холод разливается по груди. — График выселения и сноса здания, похоже, ускорился. Дом снесут через три недели.
— Что? — кровь отливает от её лица. — Я думала, у нас ещё девять или десять недель…
— Уже нет, — заявляю я с внешним спокойствием, которого совершенно не чувствую внутри. Внутри меня бушует ураган. Я бы разнёс это здание голыми руками, кирпич за кирпичом, если бы только мог.
— Пожалуйста, ты не можешь так…
— Не могу что именно? — спрашиваю я, усмехаясь. — Ох, дорогая моя. Я проявляю недостаток эмпатии? Тебе не нравится?
— Понимаю, ты злишься на меня, но мы все окажемся на улице! Это не ты, Прохор. Ты не такой.
— Вот тут ты глубоко ошибаешься — это в точности я. — Я снова указываю на дверь твёрдым жестом. — Сделаем две недели вместо трёх? Или ты уйдёшь прямо сейчас?
— Нет, пожалуйста, не делай этого… — Она пятится к двери, умоляя меня взглядом. Наконец выходит. И я остаюсь совершенно один с нашими смятыми мечтами, зажатыми в кулаке.
***
Новость дня: если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, скорее всего, так оно и есть. Урок, который я усвоил ещё в детстве, но, похоже, усвоил недостаточно хорошо.
Я планировал остаться в городе ещё пару дней, поработать с юридической командой и людьми Григория над деталями проекта, но я должен уехать немедленно. Должен сбежать отсюда как можно дальше.
Через час я уже на своём самолёте, лечу в Москву, только я и экипаж. Им придётся вернуться за остальными позже. Пусть разбираются сами.
Так тому и быть.
Я смотрю в окно, пока мы поднимаемся над облаками, и чувствую некоторое облегчение от растущего расстояния между мной и Казанью. От этого города, от этого здания, от неё.
Но теперь я чувствую только пустоту внутри.
И холод, пронизывающий насквозь.
И немного ненависти к самому себе.
Я ненавижу тот восторг, который испытывал каждый раз, когда она входила в комнату. Ненавижу то удивление, которое охватило меня, когда она отказалась от ста миллионов рублей без раздумий. Ненавижу, что считал её такой свежей, необычной, не похожей на других.
Я не ненавижу того, что ударил отца ради неё, потому что любой повод ударить отца — это хороший повод, но ненавижу себя за то, как глубоко впитал её нежность после этого случая. Думал, что всё это было обо мне.