— Понятие ненормальности вообще не важно для настоящего сердца, — философски произносит она.
Я невольно фыркаю от смеха.
— Это определённо надо напечатать на каком-нибудь мотивационном плакате. — Я поднимаю руки, изображая воображаемую рамку в воздухе. — «Ненормальность не важна для сердца». Красиво звучит.
Алиса игриво тычет своей маленькой ложечкой в воздух.
— Я бы точно с удовольствием носила футболку с такой вот надписью.
— Если бы он вошёл в эту самую дверь прямо сейчас, в эту секунду? — я задумчиво смотрю на вход. — Первое чувство, которое я бы испытала, — это чистая радость. Просто невероятное, безумное счастье. Даже просто представляя себе этот момент, я всем сердцем хочу, чтобы это действительно случилось. Хочу увидеть его снова, услышать его голос. — Я медленно качаю головой, не веря собственным словам.
Алиса мечтательно улыбается, глядя куда-то вдаль.
— Не зря же существует эта старая поговорка про любовь.
Я молча отрываю очередной слоистый кусок хрустящего теста.
Глава 33
Прохор
Я возвращаюсь в Казань на следующей неделе, чтобы управлять поглощением «Т-Групп» и интеграцией её в мою компанию. Одновременно приходится следить за московским офисом и другими проектами — дел невпроворот, но я привык работать на несколько фронтов сразу.
Мои пиарщики хотят, чтобы я дал интервью о поглощении и программе переобучения. Ни за что на свете. Они говорят о том, какой это прекрасный информационный повод, как это поднимет репутацию компании. Меня это не убеждает.
Я предложил обучение уволенным работникам — это правда. Но это не значит, что мне сделали лоботомию и я превратился в другого человека. Я по-прежнему не люблю говорить с людьми, особенно с журналистами. Ещё больше не люблю, когда меня благодарят и восхваляют за элементарные вещи. Люди, которые меня благодарят, смотрят на меня с этой приторной признательностью — я просто хочу, чтобы они поскорее исчезли из моего поля зрения.
Во время одной из поездок в Казань я получаю весьма странное приглашение на обед от моего отца. Я насторожен, мягко говоря, учитывая, что мы друг друга ненавидим уже много лет. Но любопытство берёт верх, и я иду, хотя внутренний голос говорит мне развернуться и уехать.
Отец в настроении, какого я никогда не видел. Он спокойный, трезвый, даже какой-то осмысленный. Он рассказывает, что ходит на собрания Анонимных Алкоголиков вот уже несколько месяцев и хочет извиниться передо мной. Не знаю, что мне меньше нравится — когда меня благодарят или сама идея того, что отец извиняется спустя столько лет. Его гораздо проще ненавидеть, когда он остаётся монстром.
Ненависть всегда проще. Она не требует усилий.
Я откидываюсь назад, скрещиваю ноги, помешиваю кофе, подумываю уйти прямо сейчас, не дав ему удовольствия даже извиниться. Я не хочу давать ему ничего — ни прощения, ни понимания, ни малейшей возможности облегчить душу за мой счёт.
Но по какой-то извращённой причине решаю выслушать. Может, мне просто интересно, что он скажет после всех этих лет.
Он говорит, что бросил пить после нашей драки в клубе «Роял». Что, он теперь ждёт медаль за это?
— Я хочу загладить вину перед тобой за то, что позволил тебе думать, будто ты виноват в уходе твоей матери, — говорит он медленно, подбирая слова.
Я не хочу говорить о маме. Никогда не хочу о ней говорить. Эта тема закрыта для меня навсегда.
— И почему это вдруг стало важно? — огрызаюсь я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая злость.
— Мне нужно, чтобы ты знал: я её оттолкнул, — говорит он, и в его голосе слышится что-то похожее на раскаяние. — Я был плохим мужем, плохим человеком. Я говорил тебе, что она не хотела нас, что мы были для неё слишком сложными, слишком трудными. Но это не имело к тебе никакого отношения — никогда. Это была моя вина, только моя.
Я делаю вид, что мне всё равно. Я научился не давать отцу ничего, никакого преимущества, никакой зацепки. Но едва верю своим ушам. Этот человек извиняется передо мной? Берёт на себя всю вину за то, что прогнал мою мать из нашей жизни?
Главная история нашей семьи всегда была в том, что она хотела сбежать от нас обоих. Что мы с отцом — два ужасных горошка в одном стручке, от которых любая нормальная женщина сбежала бы без оглядки. Эта история стала частью меня, вросла в меня, как дерево, выросшее вокруг проволоки, впитавшее её навсегда.