— Я заставил тебя разделить вину, — продолжает он, и я вижу, как ему тяжело даются эти слова. — Сделал тебя равным злодеем, потому что сам не мог с этим справиться. И ты принял это близко к сердцу, и у тебя изменился характер, когда она ушла. Ты стал угрюмым и злым, закрытым для всех. Любой на твоём месте чувствовал бы то же самое, имея таких родителей. Лучший отец сказал бы тебе правду — что она тебя любила.
— Мы оба знаем, что это была бы ложь, — говорю я холодно. Она никогда не пыталась со мной связаться после ухода — ни открыток, ни звонков, ни писем. Не говоря уж об извинениях.
— У неё были свои проблемы, свои трудности, свои демоны, — говорит он тихо. — Но я был к ней жесток. Монстр — не физически, но эмоционально, морально… — Он качает головой, будто до сих пор не может в это поверить.
Я отворачиваюсь, смотрю в окно. Будто это её оправдывает. Это делает всё ещё хуже, что она оставила меня с ним, зная, какой он.
— И я заставил десятилетнего мальчика разделить вину, будто мы были парой подлецов, с которыми она не могла справиться, — продолжает отец. — Но ты был хорошим ребёнком до всего этого — ты должен это знать. Я всегда думал, странно, что ты не помнишь тех времён, но теперь говорю тебе прямо: ты был открытым мальчиком, щедрым другом для Вани, хорошим сыном для матери. А я был паршивым мужем, который разрушил всё своими руками.
Полагаю, тут я должен сказать, что огромный груз свалился с моих плеч, что мне вдруг стало легче дышать. Но я просто чувствую онемение, пустоту внутри. Я не в настроении прощать ни одного из них — ни его, ни её.
— Так чего ты от меня хочешь? — спрашиваю я прямо, глядя ему в глаза.
— Ничего, — отвечает он просто. — Я не из тех неудачников, что думают, будто извинения всё волшебным образом исправят. Это не сделает меня менее подлецом и не изменит того, каким мерзавцем я был с тобой всё это время. Но я подумал, что ты захочешь знать правду. Подумал, это может быть тебе полезно, когда-нибудь.
Я смотрю ему в глаза несколько долгих секунд. У меня нет слов, нет ответа на всё это. Я просто бросаю деньги на стол, встаю и ухожу, не оглядываясь.
Послеобеденное время туманное и прохладное, улицы Казани полны спешащих людей, которые торопятся по своим делам. Из проезжающей машины гремит громкая музыка, кто-то смеётся, жизнь продолжается.
Всё это время я жил с этой ложью. Имеет ли это теперь хоть какое-то значение? Я не хочу, чтобы это имело значение, не хочу, чтобы его слова что-то изменили.
Я иду и иду по улицам, будто это поможет оставить всё позади. Гнев на этого человека и на мать, ушедшую без оглядки, не оставившую мне ничего, кроме пустоты. Гнев на жизнь, которая сложилась именно так.
Я принимал его чушь за чистую монету все эти годы. Винил себя за то, что мать ушла. Подлец из длинной династии подлецов — так я себя видел. Может, теперь я должен чувствовать себя иначе, но нет. Какая, в сущности, разница? Всё и так сложилось нормально, я многого добился.
И всё же. Всё же что-то гложет изнутри.
Время, проведённое с Лизой, показало мне, что мне чего-то не хватает, что я в каком-то важном смысле не присоединился к человеческому миру. К опыту близости, взаимоподдержки, настоящей связи и всего такого, что людям даётся естественно. И самая мрачная мысль, что гремит в моей голове, не даёт покоя — а что, если я никогда не смогу это иметь? Что, если я сломан безнадёжно и никакая правда про прошлое этого не исправит?
Здесь, на этой улице, я хочу позвонить ей. Именно сейчас.
Я бы рассказал ей всё, что он сказал, каждое слово. Рассказал бы о своих страхах, о том, что творится у меня внутри. Она бы встала на мою защиту, как всегда это делала, боролась бы за меня. Нашла бы примеры и доводы, о которых я сам не подумал. Боролась бы за моё сердце, за меня самого. Была бы безоговорочно на моей стороне.
Теперь для этого слишком поздно. Я сам всё разрушил.
Глава 34
Лиза
Вестибюль нашего здания когда-то был роскошным — это видно даже сейчас. Теперь его можно описать как увядший шик; возможно, даже серьёзно потрёпанный шик или шик после семидесятилетнего запоя. Но мы всё равно его любим, каждый уголок, каждую трещинку.
На нижней части стен — потрясающие розово-мраморные плитки, отполированные временем и тысячами прикосновений; выше — потрескавшаяся старинная штукатурка, вздымающаяся к пышной лепнине, и, конечно же, очаровательная люстра, которая видела всё.