Но сейчас мы сосредоточены на розовых плитках, точнее, на тех плитках, за которыми настойчиво охотится Вика. С ломиком в руках и решимостью в глазах.
На улице идёт мокрый снег, самая подходящая погода для нашего грустного проекта. Я взяла выходной — у меня осталось не так уж много дней, чтобы провести их с этими женщинами, с этими людьми, которые стали мне семьёй.
Я морщусь и невольно отворачиваюсь, когда Вика аккуратно засовывает металлическую штуку за одну из плиток, кряхтя и напрягаясь, пытаясь её оторвать, не повредив.
Старинная штукатурка предательски трескается, осыпаясь мелкой пылью.
Розовая плитка наконец отлетает от стены и с глухим стуком падает на пол, а Вика теряет равновесие и шлёпается рядом на пятую точку. Фунтик тут же заливается звонким лаем, явно встревоженный шумом.
— Ты уверена, что мы не можем помочь? — спрашивает Лида, переминаясь с ноги на ногу. — Мы все могли бы взять ломики! Справились бы быстрее.
— Я бы с радостью, — подхватывает Алексей, демонстративно сгибая руку. — Мог бы справиться одной рукой, даже не вспотев.
— Нет-нет, я не хочу, чтобы плитки треснули или раскололись. Это слишком ценно. Я справлюсь сама. — Она бережно поднимает плитку, как трофей, как что-то драгоценное. Плитка небольшая — примерно тридцать на тридцать сантиметров, тяжёлая и прохладная. — Алиса, плитка номер один для тебя.
У Вики амбициозный, почти безумный план превратить эти плитки в подносы для каждой из нас, чтобы у нас всегда была красивая частичка здания, частичка нашего дома. Мы выбрали по две плитки на человека — на стенах полно разноцветных стикеров с нашими именами.
Две мраморные плитки станут основой каждого подноса, с серебряной окантовкой по краям. Подносы, в принципе, можно использовать для чего угодно, но, зная нашу компанию и наши привычки, это будут подносы для сыра и вина.
Алиса подходит ближе, осторожно берёт плитку обеими руками и прижимает к груди, будто обнимая старого друга.
— Розовая плитка, ты видела, как я приходила и уходила все эти годы. Иногда триумфально, после очередной потрясающей танцевальной репетиции, когда всё получалось идеально, хотя, конечно, бывали и моменты, когда я вваливалась сюда в три часа ночи с сомнительным пакетом еды из круглосуточной забегаловки или, возможно, с ещё более сомнительным парнем на буксире. Но самое главное, ты видела, как я входила и выходила с моими самыми лучшими подругами в мире и самыми лучшими соседями, какие только могут быть у девушки.
— Алиса, господи! — восклицает Настя, крепко держа бутылку шампанского за горлышко. — Чёрт возьми! Я не знаю, смогу ли выдержать ещё эти слёзные прощания. Я буду реветь следующие пять часов без остановки! — Она щедро плескает ещё порцию шипучей жидкости в свой уже наполовину полный стакан.
— Хватит тебе напиваться средь бела дня! — Инна решительно выхватывает бутылку у Насти и торопливо выливает жалкие остатки в свой собственный стакан. — И мне нужно больше, намного больше. У меня какое-то плохое предчувствие, что это будет крайне слёзное прощание. — Она многозначительно щурится на Вику.
— Что? — протестует Вика, оборачиваясь. — Ты можешь снимать свой слёзный прощальный фильм про нас, а я не могу делать слёзные прощальные сырные подносы? Где справедливость? — Она снова наклоняется и начинает выдирать ещё одну плитку с видимым усилием. — Да к чёрту всё это.
— Я же не говорила, что ты не можешь делать свои слёзные сырные подносы, — уточняет Инна примирительно. — Твои подносы будут совершенно потрясающими, я в этом не сомневаюсь. Просто они действительно очень слёзные.
Людмила Васильевна аккуратно пишет имя Алисы на обратной стороне плитки своим ровным каллиграфическим почерком. Бережно передаёт её Лиде, которая осторожно кладёт драгоценную ношу в картонную коробку, выстланную газетами.
Уже день, но небо за окнами тёмное и хмурое, почти как ночью. С улицы постоянно доносятся нетерпеливые гудки машин, застрявших в пробке. Мокрый снег с дождём настойчиво стучит в входную дверь.
Вика всё ещё возится со второй плиткой Алисы — особенно красивой, где причудливые мраморные линии удивительно напоминают изящные женские формы.
— Вы, девочки, совершенно вольны делать любые слёзные прощальные штуки, какие только пожелаете, — говорит дядя Валера своим низким, успокаивающим голосом. — Я думаю, очень важно увековечить всё это… — Он широко машет рукой, указывая на здание вокруг нас, на большее, чем могут выразить простые слова, и с нежностью смотрит на Людмилу Васильевну, и моё сердце болезненно сжимается от этой сцены.