Он решительно стучит в дверь.
— Большое спасибо, — говорю я, нервно сжимая конверт с прямоугольным бугорком планшета внутри. Сейчас ровно десять сорок по моим часам. У меня есть ровно двадцать минут, чтобы каким-то образом заставить его посмотреть это видео. Это на целых двадцать минут больше, чем я вообще смела надеяться изначально.
Изнутри кабинета доносится какой-то невнятный звук, но мой проводник, судя по всему, считает, что это однозначно означает «входите». Он уверенно открывает тяжёлую дверь в одно из самых роскошных помещений, что я когда-либо видела в своей жизни. Абсолютно всё здесь выглядит невероятно дорого — чёрный блестящий мрамор или холодная полированная сталь.
Массивный стол представляет собой огромную мраморную плиту на грубо вытесанном каменном основании, словно вырубленном топорами древних троллей из сказки.
За этим внушительным столом сидит сам Прохор Агатов собственной персоной. Его острый взгляд, полный явного недоумения и удивления, сразу же прикован ко мне.
Я замираю на месте, как испуганный олень в ярком свете автомобильных фар, лихорадочно собираясь с беспорядочными мыслями.
— Анна из агентства «МаксГрупп» для вашего обязательного тренинга по эмоциональному интеллекту, — быстро говорит мой проводник, стремительно закрывая за собой дверь и оставляя меня совершенно наедине с ним.
— Я… я здесь с важной доставкой специально для вас, — говорю я, медленно подходя к массивному столу, словно дрожащая жертва, осторожно приближающаяся к могущественному древнему божеству.
— Вы — новый наставник? — резко отрезает он с тоном, в котором явно сквозит глубокое недоверие. — Именно вы?
— Похоже, да, именно я, — отвечаю я, неуверенно усаживаясь на стул напротив него.
— Что это вообще было вчера внизу в вестибюле? — спрашивает он напрямую. — Предварительная разведка? Изучение объекта?
Он меня помнит? Один короткий миг взаимодействия вчера, и он сразу узнал меня сегодня, даже в форме почтальона? Обычно никто так не делает и не запоминает.
— Это совсем не важно сейчас, — уклончиво отвечаю я.
— Для меня это достаточно важно. И что вообще за странная методика такая? — он хмурится с явным раздражением. — Почтальон? Боже мой, только скажите, что это не про «дозу реальности» или что-то подобное в этом духе.
Его холодный тон делает каждое произнесённое слово острым и режущим, как лезвие ножа. Я изо всех сил набираюсь смелости — у меня есть меньше двадцати драгоценных минут, чтобы он хотя бы начал понимать, как невероятно много значит наше здание для живых людей.
— Моя методика совсем не будет частью обычной программы, — говорю я, доставая планшет из сумки и стараясь изо всех сил, чтобы пальцы предательски не дрожали. Его пронзительный взгляд ощущается как удар тяжёлого меча. Нет, скорее, как выстрел мощного арбалета, как удар тарана, методично сокрушающий крепостные стены.
Я устанавливаю планшет на стол под его буквально испепеляющим взглядом.
— Планшет? Это ваша важная доставка? — спрашивает он с сарказмом.
Я быстро ввожу защитный код, и на экране сразу появляется знакомое лицо Людмилы Васильевны, подробно рассказывающей, как она живёт в своей уютной квартире с далёкого 1992 года. Она медленно показывает свой любимый уголок у окна, где вяжет тёплые носки по вечерам.
— Этот дом — абсолютно всё, что у меня есть в этом мире, — говорит она дрожащим голосом.
Прохор громко фыркает с явным презрением.
— Это что, какая-то шутка? Розыгрыш?
— Нет, совсем нет.
— Что это вообще такое?
— Это ваш обязательный тренинг, — говорю я, изо всех сил стараясь звучать максимально уверенно.
— Прошу вас, — его голос буквально сочится холодным раздражением.
Я останавливаю видео, внезапно вспоминая точные слова Анны в лифте.
— Это ваша сессия, предписанная судом, — говорю я твёрдо. — По официальному решению суда.
— Видео какой-то старушки? Это именно то, что я должен сидеть и смотреть? Я категорически отказываюсь это делать.
Может ли он так просто отказаться от этого?
Я должна его тренировать по программе, но создаётся устойчивое ощущение, что это именно он здесь главный. Тяжёлая тишина становится практически невыносимой. Настоящая паника медленно охватывает меня.
Но тут я внезапно вспоминаю случай в почтовом отделении в северной части Москвы, когда настойчивый полицейский пытался заставить меня выдать личную почту клиента, подозреваемого в чём-то серьёзном. Почта — это святое для нас. Я тогда твёрдо сказала, что без официального ордера суда ничего не отдам. Он давил на меня, приводил убедительные доводы, даже пытался запугать, но я позвонила своему районному инспектору, и она мудро сказала мне: «Совершенно не важно, что они говорят или требуют. Просто спокойно повторяй правило. Правило — это конец любого спора».