Моя предыдущая наставница была угрюмой старухой, острой и безжалостной, как циркулярная пила, но Анна — совсем другое дело. Она горяча, особенно если мысленно снять с неё этот нелепый, явно фальшивый костюм почтальона, что я с большим удовольствием бы сделал.
И что вообще за наряд был вчера? Этот галстук-бабочка — часть какого-то представления? Или она и вправду так одевается каждый день? Она что, наставник самого начального уровня? Горячая деревенская мышка, едва прошедшая пару семинаров по корпоративной этике? Я внимательно изучаю её глаза, пока она увлечённо говорит что-то про крышу здания, про какие-то цветы на крыше.
Её глаза — армейский зелёный цвет. Технически, это довольно тусклый оттенок, по крайней мере в ткани, но в её глазах он выглядит поразительно красиво. Волосы цвета ирисок стянуты с одной стороны простой золотой заколкой, позволяя им свободно струиться по плечам, словно тихий водопад ранним летним утром. Она действительно красива, но как-то ненавязчиво, естественно.
Неужели это тоже часть пытки?
Она продолжает говорить о чём-то своём, но я не особо утруждаю себя слушанием, хотя старательно играю роль внимательного и заинтересованного слушателя.
Она просто не замолкает про этих людей из старого дома. Неужели она заранее посмотрела все эти видео и так сильно разгорячилась? Она кажется почти страстной в своей горячей защите их бедственного положения, словно какая-то Вера Фигнер из учебника истории, которая посвятила всю свою жизнь борьбе за социальную справедливость. Эта неподдельная страсть придаёт ей особую искру... в ней есть какая-то настоящая живость.
Неужели у неё и вправду двадцать один час этой съёмки? Целых двадцать один час документальных свидетельств? Люди действительно жаловались на проект «Стерео» в своё время. Неужели они взяли всё это видео оттуда? Напрямую от группы жалобщиков и активистов? Демьянов не был в моей команде по недвижимости, но я вполне допускаю, что он мог услышать о жалобах и специально наткнуться на эти кадры, а потом придумать для меня эту чудесную программу.
Мой телефон внезапно жужжит в кармане. Я быстро хватаю его и решительно выключаю будильник.
— Одиннадцать часов, — сухо говорю я. — Пора закругляться на сегодня, как бы мне ни было больно прерывать этот увлекательнейший процесс.
— Но что же вы думаете? — спрашивает она, широко раскрыв свои зелёные глаза. — О том, чтобы их пощадить, дать шанс. Ведь есть другие способы достичь вашей цели. Почему бы хотя бы не рассмотреть их всерьёз?
— Нет, — отрезаю я коротко и ясно.
— Но... если бы вы только могли достичь своих бизнес-целей, при этом сохранив это здание для людей...
— Если остальная часть вашей нелепой программы хоть сколько-нибудь похожа на это вступление, то, боюсь, я совершенно не представляю, как буду получать от неё удовольствие. Правда не представляю. — Я решительно хватаю свой портфель. — Бедная старушка, без конца жалующаяся на своё больное бедро. Не могу дождаться продолжения этого увлекательного сериала. Чистое золото!
Она заметно напрягается, явно раздражённая моим тоном.
— Её зовут Людмила Васильевна, — резко и чётко отвечает она.
Вот это по-нашему. Так горячо.
— Людмила Васильевна, прошу меня простить. Людмила Васильевна. Бедная Людмила Васильевна с её больным бедром. И её дом, который безжалостно снесёт Иудушка Головлёв собственной персоной.
Ноздри Анны слегка раздуваются от возмущения. Она невероятно восхитительна в этот момент — это правда.
Мне почти жаль, что ровно через полчаса я должен быть на другом конце города. Очень хотелось бы постоять здесь подольше и ещё немного её позлить. Не посылай мальчика делать работу настоящего мужчины — так ведь говорят англичане? И уж точно не стоит посылать такую горячую деревенскую мышку вроде Анны на подобные задания.
— Иудушка Головлёв бы его точно не снёс, — твёрдо говорит она.
— Наставничество и литературная дискуссия в одном флаконе. Не могу дождаться продолжения вашей замечательной презентации, правда не могу — четыре целых недели нытья Анны Ахматовой, по крайней мере на это можно надеяться.
Я терпеливо жду, что она снова поправит имя, укажет на мою ошибку. Но она лишь растерянно говорит:
— Четыре недели?
— А потом вы сможете с гордостью добавить АО «Агат» в своё профессиональное резюме. Ещё одна заслуженная звезда на погоны молодого специалиста.
— Четыре недели, — медленно повторяет она, словно не до конца осознав именно эту часть нашего соглашения.
Мне действительно пора идти, время не ждёт, но я вдруг понимаю, что совершенно не хочу уходить. Дразнить её — самое большое удовольствие за последнее долгое время. Я слегка прищуриваюсь.