Григорий с энтузиазмом расхваливает свой бизнес — отличный сервис, человеческий подход к клиентам, современные распределительные центры с новейшим оборудованием. Я ожидала, что Прохор будет принижать ценность компании — разве не так принято делать на переговорах? Притворяться, что с желаемой покупкой что-то не так? Как пнуть шины старой машины, чтобы сбить цену? Но Прохор, кажется, искренне ценит разные аспекты компании, задаёт вопросы с неподдельным интересом. Время от времени Григорий бросает взгляд на сына; трудно сказать, следит ли тот за разговором внимательно, мне кажется, он постоянно смотрит в телефон под столом.
На столе стоит огромное блюдо с разнообразной выпечкой и целый набор напитков — вода, соки, кофе.
Выпечка мало кого интересует, все слишком сосредоточены на деле, но не меня — на завтрак у меня сегодня был только кофе в номере и яблоко из вазы в вестибюле отеля.
Может, это глупо с моей стороны, но я просто не могу оправдать трату этого суточного лимита. Мне и так неловко, что я здесь под чужим именем, живу в шикарном номере за их счёт, пользуюсь всеми этими привилегиями. Ни за что не буду ещё и шиковать в дорогих ресторанах, заказывая деликатесы.
Тратить кучу денег АО «Агат» на еду кажется мне совершенным перебором, почти неприличным.
В какой-то момент я беру круассан, когда чувствую, что буквально засыпаю на ходу, и он оказывается самым вкусным, что я когда-либо пробовала. Хрустящий, нежный, тающий во рту. Я всё ещё в долгах из-за маминой болезни, из-за всех тех расходов, чтобы позволять себе дорогие лакомства в обычной жизни; максимум — скинуться с подругами на пиццу в выходные. Но это больше, чем просто еда — время с подругами для меня как спасательный круг, как глоток воздуха.
Так что я продолжаю пялиться на круассаны, размышляя, не взять ли ещё один. Но никто не берёт по два — кажется, это какая-то неписаная культура таких встреч. К тому же, быстро посчитав, я вижу, что их ровно по одному на человека, так что, возможно, брать второй — это против правил приличия.
Всё равно я мысленно уже выбираю тот, что возьму, если представится случай — он заметно больше остальных, с обильной миндальной пастой сверху, судя по виду.
Трудно сосредоточиться на переговорах, а не на оставшихся миндальных круассанах среди обычных круассанов и разноцветных ягодных пирожных. Я хочу съесть их все, и эта мысль не отпускает меня.
Я заставляю себя отвлечься от подноса с выпечкой и, наконец, сосредоточиться на встрече, которую должна наблюдать и анализировать.
Григорий и его сын вроде бы ведут встречу, задают темп разговора, но, если присмотреться внимательнее, становится видно, что Прохор контролирует всю ситуацию. Более того, Григорий и его люди рассказывают Прохору очень много, раскрываются перед ним, тогда как Прохор практически ничего о себе не выдаёт, но при этом кажется глубоко вовлечённым, задаёт вопросы с искренним интересом и проявляет живое участие.
Это настоящая сила, думаю я, когда ты управляешь процессом, а люди даже не замечают, не осознают этого. Хотя он так же легко и свободно использует явную власть, особенно вне переговорной комнаты. Его рык, от которого люди буквально разбегаются в стороны. Он такой интенсивный, непредсказуемый и переменчивый. Всегда в центре любой комнаты. Великолепный зверь.
Через два часа, которые пролетают незаметно, объявляют перерыв. Я стою на балконе на крыше вместе с Полиной и Никитой. Никита тайком курит вейп с приторным вишнёвым запахом, стараясь делать это незаметно.
— Он совсем другой, — говорю я, глядя вниз на улицу. — Прохор Алексеевич там, внизу, в переговорной.
— Это частая тема для обсуждения у нас в команде, — говорит Полина задумчиво. — Это игра с его стороны? Или он приберегает всю свою доброту исключительно для переговорной комнаты?
— Думаю, именно приберегает, — говорит Никита, выдыхая облако пара в сторону. — Карина считает, что это всё тщательно продуманная игра, стратегия.
— Нет, это слишком искренне для простой игры, — возражает Полина. — Это как если у фермера есть сто гектаров земли, и он забирает все питательные вещества с девяноста девяти гектаров, чтобы отдать их одному-единственному любимому гектару — вот это и есть Прохор Алексеевич. Вся его доброта, вся его человечность идёт только на переговорный стол, на процесс заключения сделки. Но все остальные его поля при этом страдают и истощаются.