Она смотрит с вызовом, губы сжимаются. Будто хочет возразить. Будто хочет, чтобы это было неправдой.
Я никогда не стану одним из тех, кто смеётся на видео. Не люблю людей. И они меня не любят.
— Можем закругляться? — спрашиваю. — Забирайте еду в номер, всё равно выбросят.
— Ещё час не прошёл.
— Да ладно. Сегодня я точно победил в эмоциональном интеллекте. Мне ничего не полагается?
— Только видео засчитывается.
— Чем больше смотрю, тем больше убеждаюсь: здание пора сносить. Им будет лучше в другом месте. Помойка же.
— Это не помойка! — вспыхивает она. — Винтажная лепнина, люстры…
— Делаю им одолжение. Обратная связь с реальностью.
Она бледнеет. Хочет ответить, но молчит, придвигает стул ближе и тычет в «плей». Теперь только затылок и скрещённые руки.
— Здания сносят, здания строят, — говорю ей в спину.
— А Людмила Васильевна и дядя Валера? — спрашивает она тихо. — Вы их разлучите?
— Если любят друг друга — найдут способ.
— Как? Квартиры с фиксированной арендой в Москве? Они окажутся за тридевять земель друг от друга и никогда не увидятся.
— Или дядя Валера наконец признается, они съедутся в маленькую квартирку в Подмосковье. Люди растут на трудностях. Может, им слишком уютно в этом доме.
Она поворачивается, глаза горят.
— Это вы себе говорите, когда выгоняете людей? Что им слишком уютно?
— Нет, — отвечаю, кручу лёд в стакане. — Говорю себе, что заработаю кучу денег и улучшу город.
Она смотрит с грустью, потом отворачивается и снова жмёт «плей».
Глава 13
Лиза
Я запускаю видео снова, стараясь, чтобы рука не дрожала. Усугубляю ли я ситуацию? Неужели эти видео заставляют Прохора ещё больше хотеть снести здание? Я никогда не встречала такого, как он. Он как вихрь, который врывается в жизнь и переворачивает всё с ног на голову.
— Весь район улучшится, — добавляет он спокойно, словно это само собой разумеется.
Я стискиваю зубы. Полина, Карина и остальные предупреждали, чтобы я не позволяла ему забраться мне в голову, а он уже там, и не просто там — он копошится, как бородавочник в посудной лавке, разбрасывая мысли в разные стороны.
Я ненавижу, что он в моей голове. Ненавижу, что он заметил о дяде Валере и Людмиле Васильевне то, чего я не видела, — какие-то мелкие детали, которые вдруг оживают в его словах. Ненавижу, что он принёс всю эту еду, и она такая вкусная, ароматная, что слюнки текут, и теперь я хочу ещё, и не только потому, что голодна, а потому, что устала какой-то глубинной, неописуемой усталостью души, когда всё внутри ноет от напряжения.
Ненавижу, как его голос заставляет меня глупо дрожать внутри, словно от лёгкого озноба. Ненавижу, как мускулисто он выглядит под своим сексуальным костюмом, и как мне приходится тратить реальные усилия, чтобы не воображать, каково было бы забраться к нему на колени, прижаться поцелуем к его губам, почувствовать, как его руки крепко сжимают мои бёдра, сильные и надёжные, как якорь в бурю.
— Чего вы хотите? — тихо спрашивает он, и в его голосе сквозит что-то искреннее.
— Чтобы вы испытывали эмпатию к этим людям, — отвечаю я, стараясь звучать твёрдо.
— Переговоры для начинающих, — мягко говорит он, с лёгкой улыбкой, — никогда не просите того, чего человек не может дать.
— Все люди способны на эмпатию, — говорю я. — Включая вас.
В воздухе повисает оглушительная тишина, как после громкого эха.
Ты уверена? — вот вопрос между нами. Ему даже не нужно его озвучивать, он висит в воздухе, как дым от сигареты.
— Даже если бы я был способен на эмпатию, ничего бы не изменилось. Я всё равно снёс бы любое здание, которое сочту нужным, включая дом дяди Валеры и Людмилы Васильевны. — Он смотрит на меня твёрдо и уверенно, будто ему правда важно, чтобы я это поняла, чтобы не было иллюзий. — Вдохновить человека чувствовать эмпатию к тем, чьи жизни он может перевернуть, работает только с тем, кто переживает, кто хочет избежать роли злодея. Я? Я знаю, кто я. Я плохой человек, Элиза, и мне это вполне подходит. Я злодей в каждой истории, и всегда им буду.
Мурашки бегут по коже, холодные и колючие.
— Я этого не принимаю, — говорю я, чувствуя, как голос слегка дрожит.
— Какую часть? — спрашивает он, прищурившись.
— Всё целиком.
Он прищуривается сильнее, словно изучает меня под микроскопом.
— Вы не знали меня раньше, — говорит он. — Месяц назад вам было плевать на мою эмпатию, эмоциональный интеллект или моральные качества, и через месяц вам тоже будет плевать. Чего вы действительно хотите?
Я сглатываю сухость во рту, горло как наждачка.
— Вашей эмпатии.