Я угрюмо кручу бокал в руках, наблюдая за игрой света в шампанском. Неужели я действительно делаю всё только хуже? Я совершенно точно не приехала сюда, чтобы всё усугубить и навредить людям.
— Ты вовсе не дьявол, — твёрдо сообщаю я ему, глядя прямо в глаза. — И не бессердечный. И точка. Хватит так о себе думать.
На лице Прохора появляется едва уловимая тень улыбки — его губы не улыбаются открыто, но глаза слегка искрятся, а выразительные скулы становятся ещё более выраженными и точёными. Эта неуловимая тень улыбки невероятно сексуально смотрится на нём. Впрочем, честно говоря, большинство его выражений лица выглядят невероятно сексуально, учитывая, что он сам по себе невероятно сексуален как мужчина.
И то печальное обстоятельство, что он искренне считает себя бессердечным существом, делает его ещё притягательнее и сексуальнее в моих глазах. Он одновременно какой-то печальный и опасный, словно прекрасный раненый дикий зверь из леса.
Иногда у меня возникает совершенно безумный порыв — просто положить ладонь ему на грудь, чтобы ясно почувствовать его настоящее сердцебиение, чтобы он увидел в моих глазах, что я отчётливо чувствую, как его живое сердце бьётся точно так же, как у всех остальных людей.
А потом я бы медленно поднесла свои губы близко-близко к его уху и прошептала совсем тихо, что он вовсе не дьявол и не монстр.
И, может быть, после этого я бы его поцеловала по-настоящему.
Ах. Что же со мной не так?
Я резко выпрямляюсь на стуле, приводя себя в чувство.
— И ещё одна важная вещь, — продолжаю я уже более собранно, — моё желание, чтобы у тебя была настоящая эмпатия, — это вовсе не какой-то милый трогательный штрих. — Я нарочито смотрю на свой телефон, пока мой беспокойный разум активно заполняют навязчивые образы того, как я прижимаю ладонь к его груди. И, может быть, я бы даже сжала кулак и схватила немного ткани его рубашки, и, может, слегка бы её крутанула в руке. Может, я бы настойчиво притянула его ближе к себе.
Будто ворчливая тёмная гравитация самого Прохора и его трагичные мрачные мысли о себе превращают меня в настоящее чудовище похоти. В своего рода хищника, жаждущего добычу.
Я крепко сжимаю руку, не держащую телефон, в плотный кулак, будто это физически удержит моё разбушевавшееся либидо где-то внутри меня.
— Семь часов двадцать две минуты, — объявляю я. — Очень надеюсь, ты не думаешь всерьёз, что наша рабочая сессия уже официально началась. Потому что нет, не началась.
— Любишь морепродукты? — спрашивает он, меняя тему.
— Конечно, люблю морепродукты, — честно говорю я. — К сожалению, я здесь совсем не за приятным ужином, а по работе.
— Это весьма прискорбно, учитывая, что вкусный ужин уже в пути к нашему столику, — замечает он.
И тут, словно по волшебству, появляется официант с подносом и приносит дымящуюся аппетитную тарелку хрустящих жареных кальмаров, что-то очень похожее на свежий сырой тунец в золотистой кунжутной корочке и целую тарелку изящных мини-бутербродов с разноцветными овощами.
— Твоя любимая еда, насколько я помню, — спокойно замечаю я.
— Если мне не изменяет память, то это одновременно и одна из твоих любимых, — мягко говорит он, глядя мне в глаза.
Я тяжело вздыхаю от внутреннего конфликта. Выглядит действительно очень вкусно. И я откровенно голодна после долгого дня. Я изо всех сил заставляю себя представить друзей дома, которые искренне рассчитывают, что я спасу наш дом от сноса. Но еда выглядит и пахнет совершенно восхитительно. А Прохор снова сидит с этой неуловимой тенью улыбки, невероятно прекрасный в мягком романтичном свете свечей.
Я медленно прижимаю накрахмаленную белоснежную салфетку к коленям, сдаваясь.
Глава 17
Прохор
Мне нравится, когда люди понятны. Всё, что я делаю в жизни, строится на моей способности понимать, что движет людьми, и использовать это знание в своих интересах. Это работает безотказно. Всегда.
Но я всё ещё не могу разобраться в Элизе.
Если бы я не знал наверняка, я бы подумал, что она действительно зациклена на этой штуке с эмпатией, но это не сходится. Никак не сходится. Человек, который берёт деньги у Демьянова, чтобы мучить меня, — не тот человек, которому важно, есть у меня эмпатия или нет. А человек, которому важна моя эмпатия, не заставляет меня смотреть бесконечный документальный фильм про какой-то дом. Логика простая.
А потом был тот поцелуй в лимузине. Потрясающе, умопомрачительно сексуальный. Элиза — умопомрачительно сексуальна. Как, чёрт возьми, эта деревенская мышка заставляет меня видеть звёзды? Как ей это удаётся?