— Что? — спрашивает она, почувствовав мой взгляд.
Я что, пялился? Похоже, да.
— Ешь. Видео никуда не денется, — говорю я.
— Хотя у нас расписание, — чопорно напоминает она.
— Ты ела? — спрашиваю я.
— Нет, — говорит она просто.
— Тебе понадобятся силы, если ты собираешься сражаться с тёмными силами за мою жалкую душу. — Я передаю тарелку. — Бутерброд?
Она закатывает глаза, но я вижу лёгкую улыбку в уголках губ.
— Нет? — спрашиваю я.
Она колеблется, затем берёт один. Она явно в восторге от еды, хотя отчаянно старается это скрыть.
Я делаю вид, что не смотрю — моя деревенская мышка не любит быть на сцене. Она откусывает небольшой кусочек и быстро жуёт. Её глаза вспыхивают — маленькая личная реакция, которая посылает странную тёплую волну в мою грудь. Она доедает, глаза расфокусированы, потеряны в удовольствии от вкуса.
Меня это радует больше, чем должно. Гораздо больше.
— Кальмары? — предлагаю я. Она кивает. Я кладу несколько самых пухлых колечек кальмара на тарелку перед ней и передаю соусы.
Я сосредотачиваюсь на своей еде, почти не чувствуя вкуса — так сильно я слежу за её удовольствием. Каждая её реакция имеет значение.
— Мини-бутерброд правда одно из идеальных блюд, не находишь? — говорю я. — Маленькая пицца, только с большим искусством.
Она кивает с набитым ртом.
— Или правда потрясающий бутерброд без всего этого хлеба, — добавляет она.
— Да, точно, — говорю я. — Это идеально созданная миниатюра. Чистая концепция.
Она ухмыляется, и мне нравится эта её улыбка.
— Я всегда задавался вопросом, — говорю я небрежно, — почтальоны читают открытки?
— Никогда, — говорит она с искренним возмущением. — Мы бы никогда не читали чью-то личную почту.
— Никогда? — переспрашиваю я с интересом.
— Это почта, — говорит она серьёзно. — Она личная. Это было бы… — Она качает головой, будто едва может представить такое. Это так в её духе. Мне это нравится. Очень нравится.
Мы погружаемся в комфортную тишину, наслаждаясь едой. С каких пор тишина с ней такая комфортная? С каких пор я вообще получаю удовольствие от тишины?
— Но мне правда любопытно, — говорю я через минуту. — Если ты действительно заботишься о том, чтобы я развил эмпатию или спас свою душу, как эти видео вписываются? В чём, собственно, методология?
Она моргает, выглядя застигнутой врасплох. Долго не отвечает — так долго, что я думаю, она вообще не ответит. Затем медленно говорит:
— Моя методология конфиденциальна.
Моё сердце учащается. Она так восхитительно бесит! Так невероятно бесит!
— На самом деле, нам пора начинать, — говорит она деловито.
— Нет, — говорю я твёрдо.
— Нет? — переспрашивает она с удивлением.
— Я закончил с видео, — говорю я. — Это нелепо. Я с ним покончил, Элиза.
Она напрягается, плечи выпрямляются.
— Что ты имеешь в виду? У тебя осталось пятнадцать часов…
— Давай остановимся. Хватит игр. Пора поговорить серьёзно.
Пора.
Я бросаю салфетку на пустую тарелку и беру воду. У Элизы, как и у любого другого человека, есть своя конечная цель. Цена, как у всех. Абсолютно у всех. Вопрос лишь в том, чтобы её найти. В том, чтобы правильно нащупать эту цену.
— Десять миллионов, — говорю я спокойно.
Её глаза расширяются.
— Что? Что ты имеешь в виду…
— Ты знаешь, что я имею в виду. Десять миллионов за то, чтобы я смотрел видео по-своему в своё время, — говорю я. — Мы насладимся остатком ужина, а я посмотрю видео в своей комнате. В своём режиме.
Она моргает растерянно.
— Десять миллионов? Ты говоришь, что заплатишь мне десять миллионов рублей?
— За то, чтобы я сам управлял видеочастью урока. У тебя будет полная возможность отрицать. Можешь делать вид, что ничего не знаешь.
— Десять миллионов, и ты будешь включать его без звука и картинки, пока бреешься или что-то такое.
— Видео будет играть, пока я буду рядом. Наверняка это соответствует любому описанию твоей работы. Ты всё равно, в каком-то смысле, заставляешь меня смотреть видео. Формально всё сходится. Почтовые истории и разговоры — ладно, но видео. Больше никакого видео. Хватит.
— Я не могу этого сделать, — говорит она, качая головой.
— Я серьёзно, — говорю я.
— Знаю, — говорит она. — Всё равно не могу.
Я ошеломлён. Она отказывается от десяти миллионов? Просто так?
— Почему нет? — спрашиваю я, не понимая.
— Потому что ты должен его смотреть, — говорит она твёрдо. — На самом деле, нам пора начинать. — Она настраивает планшет, словно разговор окончен.
Я выпрямляюсь на стуле. Она правда только что отказалась от таких денег? Я не ослышался?
— Двадцать, — говорю я. — Вдвое. Двадцать миллионов.