— Я мог бы перепроектировать, да. Технически. Я также мог бы сделать татуировку на лице. Ни то, ни другое не случится. Перепроектирование, которое ты предлагаешь, было бы ошибкой на всех уровнях. Это было бы мучительно неправильно.
— Это их дом, Прохор, — говорит она тихо, но твёрдо.
— Что-то должно умереть, чтобы появилась новая жизнь, — говорю я. — Это круговорот жизни. Естественный порядок вещей.
— Это не мой круговорот жизни, — горячо возражает она.
Я наклоняюсь ближе к ней.
— Это называется прогресс. Поэтому Москва не полна шатких трёхэтажных ловушек смерти. Если подумать, это у меня эмпатия, а ты по-настоящему безжалостна.
Она хмурится, обиженная моими словами.
— Суть в том, что проект можно завершить без разрушения их домов…
— Я посмотрю это нелепое видео, прежде чем позволю этому блестящему проекту стать визуально бессвязным, — отрезаю я.
Она выглядит подавленной, плечи опускаются.
Почему ей это важно? Я снова задаюсь вопросом: знает ли она их как-то? Есть ли у неё какая-то доля в доме? Может, кто-то из родственников там живёт?
Но даже если бы она их знала, это сто миллионов рублей. Кто отказывается от таких денег? Даже если бы это был её собственный дом, это всё равно не объяснило бы отказ от ста миллионов, чтобы продолжать жить в таком паршивом доме. Она могла бы купить что-то красивое на эти деньги. Несколько красивых вещей. Обеспечить себя навсегда.
— Чего ты действительно хочешь? — спрашиваю я напрямую.
— Чтобы ты сохранил дом на 2-й Строительной.
— Нет, этот дом — просто случайный дом для тебя. Но по какой-то причине ты зациклена на том, чтобы я его увидел достаточно, чтобы что? Полюбил его? И если я полюблю его достаточно, я его сохраню? Что это значит, если я его сохраню? Что это значит для тебя лично? Скажи хотя бы это.
— Для меня было бы значимо, если бы ты поставил себя на место Людмилы Васильевны и подумал, что чувствует Людмила Васильевна. Как насчёт этого?
— Ты хочешь, чтобы я поставил себя на место Людмилы Васильевны? Ладно. Давай попробуем. Людмила Васильевна не хочет дом — не по-настоящему. Людмилу Васильевну не заботит куча ветхих кирпичей. Никого из них не заботит — не по-настоящему. Для каждого из них это что-то другое. Любовь. Безопасность. Счастье. Чувство успеха. Быть достаточным. Для кого-то это преодоление какого-то страха. Для старика — это желание избавиться от ужасного воспоминания, которое сжимает ему желудок по ночам. Для танцовщицы с чёрными волосами — это бегство от страха перед будущим, который преследует её, пока она стоит в очереди в банке или где-то ещё. То, что приходит к ней, прежде чем она успевает отогнать эту мысль. То, что хотят люди, — это никогда не объект. Никогда.
Она выглядит впечатлённой моими словами, но не должна. То, что хотят люди, делает их уязвимыми. Это мой хлеб с маслом.
Я продолжаю:
— То, что ты хочешь, — это не деньги и не дом. Это не твоё превосходство в этой работе. Что ты получишь, если я сохраню дом? Что изменится для тебя?
Она смотрит мне в глаза долгим взглядом; на мгновение мне кажется, что я задел нерв, что она сейчас откроется.
— Я хочу, чтобы у тебя была эмпатия, — говорит она наконец. — И я хочу, чтобы эта эмпатия побудила тебя спасти дом. И видео не нелепое.
Не дожидаясь моего ответа, она будит экран и решительно нажимает «плей».
Сто миллионов рублей.
Возможно ли, что она так страстно желает достичь этой нелепой цели, которую поставила для меня? Это тёмный гений Демьянова и его юристов? Вместо того чтобы платить кому-то за мои мучения, они просто нашли самого идеалистичного, неподкупного наставника в мире? И она разработала эту программу специально для меня?
Её абсурдная программа никогда не сработает, но люди постоянно верят в абсурдные вещи. Достаточно взглянуть в социальные сети, чтобы понять, что это правда. Каждый день миллионы людей убеждают себя в невозможном.
Моё сердце колотится. Неужели она такая? Истинно верующая в ценность эмпатии? И заставить меня чувствовать эмпатию для неё правда важнее ста миллионов рублей? Неужели на свете ещё остались люди с такими принципами?
Я дико перебираю всё, что знаю о ней. Я знаю, что она не берёт много для себя — вижу это каждый день. Никогда не больше одного круассана с подноса выпечки в здании «Эмеральд Холл». Никогда новый наряд. Даже сто миллионов, похоже, нет. Она словно живёт по каким-то своим правилам, непонятным остальному миру.
Я привык, что люди съёживаются от меня, убегают, беспокоятся обо мне, прячутся, но это? Это что-то совершенно другое.
Это странное наставничество для неё стоит больше ста миллиона? Больше, чем целое состояние?