— Да, — говорю я. — Но…
— Тогда это для вас. — Она закатывает тележку в номер с профессиональной лёгкостью.
Там два серебряных блюда с куполами и бутылка газировки рядом со стаканом со льдом. Ещё большая подарочная коробка, завёрнутая в серебряную бумагу с розовыми ёжиками. Ёжики!
— Спасибо, — говорю я. — Подождите, дайте я… — Я оглядываюсь в поисках кошелька, но не помню, куда его положила.
— Чаевые уже учтены. — С этими словами она уходит, и я остаюсь одна с этой загадочной тележкой.
Я снимаю купол с одного блюда. На тарелке три миндальных круассана и две миски с крекерами. Под другим куполом — горы ежевики и малины и ассорти сыров. Всё выглядит невероятно аппетитно.
Прохор. Это мог быть только он.
Я беру круассан и откусываю. Это так невероятно мило, что я хочу умереть. Но сначала дела. Я доедаю круассан и перехожу к сыру и крекерам, убеждая себя, что мне нужно набраться сил, чтобы открыть подарок, потому что он может быть потрясающим, а это ещё больше всё усложнит. Сделает мою ситуацию ещё более невыносимой.
Только после двух круассанов, целого куска сыра и почти всех крекеров я приношу коробку на кровать и сажусь рядом, проводя пальцами по яркой бумаге. Ёжики. Случайность? Или он и это заметил? Он что, запомнил мою сумку? Я снимаю бант и аккуратно отклеиваю края, снимаю бумагу и складываю её, не решаясь порвать. Открываю крышку, раздвигаю папиросную бумагу и ахаю.
Это винтажная почтовая сумка — из середины двадцатого века, моя любимая эпоха для почтовых сумок, — и на клапане вышиты маленькие ёжики. Я провожу пальцами по вышивке, пульс учащается. Открываю клапан и изучаю внутренности. Как он нашёл такую вещь? Где он вообще её отыскал? Она немного потрёпана — достаточно, чтобы было ясно, что её использовал настоящий почтальон, и от этого я люблю её ещё больше. А вышитые ёжики… Рыдание благодарности застревает в горле; на миг я почти не могу дышать. Мне никогда не дарили такого подарка. Такого продуманного, такого личного.
Я встаю, перекидываю её через плечо и смотрю на себя в зеркало. Это самая потрясающая вещь, что у меня есть. Самая дорогая сердцу.
Но я не могу её оставить.
Не могу. Не имею права.
Я держу её ещё мгновение, наслаждаясь ощущением, потом снимаю и аккуратно укладываю обратно в коробку, закрываю крышку. Сердце сжимается.
— Я не могу это взять, — говорю я, дозвонившись до Прохора. Голос дрожит. — Это мило — спасибо, — но я не могу. Пусть обслуживание номеров заберёт. Я не могу принимать подарки. — Надеюсь, это звучит как официальная политика «МаксГрупп». Уверена, у них есть такая.
— Это для тебя. Так что ты должна оставить, — говорит он спокойно.
Я спорю с ним, пытаюсь объяснить. Ещё стук в дверь. Обслуживание вернулось? Я открываю.
Это он, как всегда красивый, элегантный пиджак расстёгнут, белая рубашка хрустит поверх футболки. Это что, он так расслабляется в своём номере? Роется в мини-баре, щёлкает каналы, всегда выглядя как модель из модного журнала?
Он заходит в номер, телефон всё ещё в руке. Отключает звонок.
Садится в моё кресло, закидывает ногу на ногу, пронзая меня серыми глазами.
— Сумка с вышивкой на заказ, так что я её не верну. Придётся оставить. Или выбросить. Или отдать в приют для бездомных. Это было бы мило, правда? — добавляет он с дьявольским блеском в глазах.
— Может, и отдам, — говорю я, хотя мы оба знаем, что не отдам.
— Да ладно, хоть примерь ещё раз, прежде чем отдавать.
— Я уже примеряла.
— Правда? — Он берёт сумку из коробки и подходит ко мне, движения неторопливые. Я чувствую его тело, даже не касаясь. Мы одни, и я чувствую всё о нём — тепло, запах, присутствие. Он поднимает сумку за ремень, будто примеряя её ко мне, регулирует ремень и возвращает мне.
Я сжимаю её, пригвождённая его взглядом, дыхание учащается.
— Ты должен её забрать, — шепчу я, всё ещё сжимая сумку, будто она может меня спасти.
Он снова забирает её и на этот раз надевает мне через голову, перекидывает через плечо, по диагонали.
— Так носят почтальоны?
Я перекладываю её на левое бедро и поворачиваюсь к зеркалу.
— Вот так, если ты правша. — Я изображаю, как достаю письмо, входя в роль.
В зеркале я вижу, как он подходит ближе. Моя кожа — голодный огонь, жаждущий его касания. А потом он кладёт тяжёлые руки мне на плечи, будто фиксируя меня на месте. Наши глаза встречаются в зеркале перед нами.
Я поражена, насколько он больше меня — на голову выше и такой драматичный. Я — бледные пастели, а он — фотография с усиленным чёрно-белым контрастом, волосы угольные, щетина густая, как ночь. Мы такие разные. Мой пульс гудит, когда он опускает подбородок мне на плечо, оставляет его там, всё ещё держа меня, два лица рядом.