Из-под низко опущенных век Эрлан посмотрела на мужчину, ставшего ее мужем. Он опустился на колени перед открытой дверцей печи и тыкал кочергой в дымящееся полено.
Ву повернул голову, и его очки блеснули. Он неуверенно улыбнулся жене.
Осмелев, Эрлан спросила:
– Не могли бы вы назвать ваше благородное имя?
– Теперь меня зовут Сэм. И ты тоже будешь так называть меня, а я тебя – Лили. Лили – очень хорошее американское имя, – продолжил он, когда она ничего не ответила. – Такое же американское, как День независимости и Янки-дудль-денди, соображаешь? Здесь была такая потаскушка – девчонка для удовольствий – которая некоторое время работала на миссис Йорк и звалась Лили.
Стыд вспыхнул в груди Эрлан. Когда-то она думала, что выйдет замуж за благородного и образованного мужчину. А вместо этого сейчас должна подчиняться и угождать старой деревенщине из Кантона, которому захотелось назвать ее в честь девчонки для удовольствий. Но пора перестать думать о прежней себе. Отец продал ее, продал работорговцу. Эрлан вспомнила испуганные лица, выглядывавшие из-за прутьев решеток на окнах лачуг в переулке шлюх в китайском квартале Сан-Франциско. Как легко ее лицо могло стать одним из тех.
Эрлан опустила глаза. Ее руки лежали на коленях и были сжаты в кулаки. Она распрямила пальцы и провела ладонями по кроваво-красному атласу платья.
Дрожь страха пронзила ее.
– А кто те мужчины, собравшиеся у двери?
Лавочник Ву поднялся на ноги, стряхивая с рук сажу.
– В штате Монтана нечасто увидишь китаянку, вот им и любопытно, соображаешь? Они завидуют этому мужчине, не достойному такой молодой и красивой жены.
– Возможно, они завидуют твоему богатству и тому, что ты смог купить себе эту глупую девчонку.
Он хмыкнул, соглашаясь.
– Даже скинувшись, те мелкие засранцы не смогут насобирать и кучку медяков, ведь у каждого из них нет и гроша за душой. Они перелопачивают шлак и выработанные прииски на холме, от которых белому человеку уже никакой пользы. В «Четыре Вальта» их не пускают.
Эрлан поняла не все из сказанного, поскольку ей были незнакомы многие английские слова. Она не могла уразуметь, почему кто-то вообще соглашается лезть в глубокую дыру в земле, а в запрете этим заниматься и вовсе не видела никакого смысла.
– Почему им не разрешают?
– Потому что они – китайцы. – Не моргая, муж изучал ее из-под очков. – Ты поймешь, когда какое-то время поживешь здесь.
Эрлан не хотела понимать, не хотела жить здесь достаточно долго, чтобы понять эту несуразицу. Внезапно ее поразила мысль, что могут пройти годы, прежде чем ей удастся вернуться домой. Эрлан не заметила, как Сэм Ву подступил к ней, пока он не положил ей на колени маленькую коробочку, обернутую красным шелком.
– Это тебе, – сказал Ву.
Она развернула шелк, против воли испытывая некоторое волнение, получив подарок. А открыв коробочку, увидела маленький золотой футляр с молодым месяцем и звездой, выгравированными на круглой крышке.
– Это медальон, – произнес муж и показал, как кончиками пальцев открыть вещицу. – Смотри. Это Сэм Ву... моя фотография. Для меня ее сделала Клементина Маккуин. Она щелкнула меня, – усмехнулся мужчина.
Потом его лицо посерьезнело.
– Ты будешь носить его здесь, – сказал лавочник на этот раз на своем грубом кантонском диалекте и коснулся ее горла в месте, где под высоким воротником платья изгибалась ключица. Пульс Эрлан застучал так бешено, что она удивилась, как муж не почувствовал частого биения.
Сэм Ву взял медальон из ее дрожащих пальцев, с щелчком закрыл его и закрепил на ее груди, прямо над сердцем. – Или здесь.
– Я недостойна такого прекрасного подарка, – произнесла Эрлан. Ее поразило, как странно это выглядело: фон-квейский медальон на ее красном атласном свадебном платье.
Засвистел чайник, вспугнув их обоих. Сэм Ву хохотнул и поспешил снять его с огня. Эрлан наблюдала, как муж положил чайные листья в две фарфоровые чашки, налил кипяток, накрыл их и поставил на медные блюдца. Одну чашку расположил перед женой, а вторую – по другую сторону стола, и сел сам.