Ву снял фарфоровую крышку и взял чашку с блюдца, держа обеими руками. Эрлан сделала то же самое. Пар «Колодца Дракона» овевал ее лицо, издавая сладкий и мягкий запах цветочных лепестков.
– До дна! – провозгласил Ву и выпил свой чай до последней капли. Эрлан сделала глоток. Муж пристально смотрел на нее поверх края своей чашки. В его глазах показалось что-то такое, что она видела раньше... Ее сердце сжалось от воспоминаний о том, как грубые руки ощупывали, щипали и мяли ее тело, как зубы кусали, а губы слюнявили, а затем следовала раздирающая резкая боль словно от вонзающегося в её тело ножа, и тяжелый груз ритмично приподымался и обрушивался на ее груди и живот, сокрушая ее...
Муж резко вышел из-за стола и вернулся с пустой чашкой для риса, которую поставил перед Эрлан, аккуратно положив сверху пару палочек для еды.
– Спасибо, что оказала честь своим присутствием моему недостойному столу, – произнес он.
Ву провел костяшками пальцев по ее челюсти, пока Эрлан неподвижно сидела на месте. Ее учили всегда сохранять невозмутимый вид, но внутри ей хотелось кричать, когда лавочник прикасался к ней, шарил пальцами по ее щеке и шее.Она попыталась вдохнуть и не сумела. Крик... крик застрял в ее горле, мешая дышать, и она не могла, не могла...
– Сейчас, – произнес муж грубым голосом, – сейчас я лягу с тобой.
Эрлан поднялась на шатающиеся ноги, оттолкнув его от себя. Стол царапнул пол, чашки и блюдца заскользили, упали и разбились вдребезги.
Китаянка отступала все дальше и дальше, пока не наткнулась на печь, ощутив тепло через атлас платья. Застрявший в горле крик рвался на волю подобно безумной птице.
– Не прикасайся ко мне! – выдавила Эрлан. Или нет? Крик был таким громким, таким громким...
Сэм Ву подскочил к ней: от гнева его лицо перекосилось, очки сверкнули в тусклом свете. Заведя руки за спину, Эрлан нащупала рукоятку ножа. Сейчас крик ревел у нее в голове, а в глазах потемнело.
От безысходности Эрлан взмахнула ножом, прочертив в воздухе широкую дугу в нескольких сантиметрах от лица мужа. Тот попятился назад с воплем:
– Святый Боже!
Крик в ее горле немного поутих. Эрлан почувствовала, что дышит и из ее рта выходят звуки, соединяясь в слова.
– Прости эту недостойную девчонку, но я не могу позволить тебе прикоснуться ко мне, – произнесла она. Вежливые слова, правильные слова. Она будет покорной и послушной дочерью, но не будет... не может позволить мужчине снова вторгнуться в нее. Лучше умереть. Смерть... единственный достойный выход.
Лавочник Ву уставился на свое приобретение, плотно сжав губы. Немыслимо, чтобы жена нападала на своего мужа и господина. Чтобы посмела отказать ему в плотских утехах.
– Прощать будет нечего, – сухо сказал он, – если ты сейчас же положишь нож на место.
Клинок снова взметнулся вверх. Сэм Ву издал смешок, который перерос в изумленный всхлип, когда Эрлан повернула лезвие и прижала к своему горлу.
– Не подходи!
Ву сделал глубокий и шумный вдох. Масло в лампе булькнуло. Горящее в печи полено с шипением развалилось пополам. Китаец шагнул к жене, и Эрлан полоснула себя ножом, рассекла кожу и плоть, послав ярко-красные брызги крови в воздух.
* * * * *
Эрлан наблюдала, как раздевается ее муж. Он снял пиджак с раздвоенным хвостом и повесил его на вбитый в стену крюк. Далее последовал серый жилет из парчи с жемчужными пуговицами и рубашка с жестким воротником. Даже в тусклом свете керосиновой лампы его грудь выглядела тощей, как у петуха, пригодного только для котелка нищего. Ву поднял голову, на мгновение встретился с женой взглядом, после чего посмотрел на шею Эрлан и нахмурился.
Эрлан дотронулась до толстого бинта, обмотанного вокруг ее горла. Порез пульсировал, хотя и был не глубже толщины соломинки. Но, о, как же он кровоточил, и внутри бедняжку до сих пор била дрожь оттого, что она почти что сделала. У души множество жизней, но эта – единственная у Эрлан в данный момент, и внезапно девушку охватило желание сохранить эту жизнь столь же яростное, как и недавняя решимость покончить с собой.
Тем не менее, она захватила нож в спальню и положила его рядом со своей подушкой.
И сейчас Эрлан стояла у одной стороны кровати, а ее муж – у другой. Он опасливо посмотрел на нее с кислой миной нанятого плакальщика на похоронах. Стать причиной самоубийства другого человека означало навсегда запятнать свою честь. Если бы он силой взял жену, и тем заставил ее покончить с собой, то на него обрушился бы огромный позор. А позора китайцы боялись больше, чем тигров, драконов и злых духов.