Клементина качалась, ребенок толкался у нее в животе. Ее груди отяжелели и раздулись. Она попыталась подумать о рождении этого малыша, о сладкой боли, которую ощутит, когда он будет сосать ее грудь, вытягивая из сосков живительное молоко. Но удалось представить лишь то, как новорожденный умирает, как его хоронят в земле рядом с Чарли и другим младенцем, которого она потеряла на восьмом месяце беременности.
Клементина качалась и смотрела в окно. На другой стороне двора Гас рубил дрова. Топор мелькнул в воздухе и с глухим стуком опустился: полено раскололось и щепки разлетелись в стороны, как осколки шрапнели. Клементина подумала, насколько опасна колка дров и что стоит осторожности ради удерживать Чарли подальше от отца, пока тот машет топором. И тут вспомнила. Чарли мертв.
Они продолжали жить, она и Гас, — ели, спали, занимались домашними обязанностями, на что уходил весь день, но между ними не осталось больше ничего. Иногда супруги перекидывались парой фраз, но эти слова не могли построить мост через образовавшуюся пропасть, и Клементина не выносила прикосновений Гаса.
Она качалась, наблюдая, как муж колет дрова, и вдруг услышала за спиной скрежет шпор по полу. Клементина всегда чувствовала, когда этот мужчина входил в комнату, даже сейчас чувствовала. Она по-прежнему любила его. И всегда будет. Но никогда не разговаривала с ним откровенно и не смотрела на него открыто, поскольку хотела перестать любить его, пусть это и невозможно.
Он подошел к ней так близко, что в поле зрения Клементины попала обтянутая джинсами нога в пыльном черном сапоге, хотя глаза она поднимать не стала.
– Я тут подумал, может, ты захочешь проехаться верхом к каньону буйвола, – сказал деверь.
Клементина сосредоточила взгляд на взмахах топора и ничего не ответила.
– Ты должна выйти из дома. Должна почувствовать солнце на лице и ветер в волосах. Если не ради себя, то ради ребенка, которого носишь.
– В той яме, куда вы положили моего Чарли, нет солнца, нет ветра, чтобы он трепал его волосы. Нет ничего, кроме холода и темноты.
– Клементина... – Мужчина положил руку ей на плечо. Пальцы сильно и настойчиво впились в ее плоть. – Ты должна выпустить это наружу. Попробуй плакать. Или ругаться, или кричать. Но ты должна...
В горле Клементины забурлил обжигающий горький гнев, и она сорвалась с кресла с такой силой, что полозья со скрипом заскользили по голому сосновому полу, а альбом с фотографиями упал на пол.
– Как смеешь ты учить меня скорбеть! Я носила Чарли во чреве девять месяцев и год кормила грудью. Моего малыша! Моего сыночка!
Зак схватил ее за руки и слегка, но резко встряхнул.
– Черт бы тебя побрал, женщина. Ты убиваешь Гаса. – Клементина попыталась вывернуться из хватки, и Рафферти, пошире разведя руки, отпустил ее и сделал шаг назад. – Ты убиваешь моего брата.
Клементина почувствовала, как губы отлипли от зубов в страшном подобии улыбки.
– Ты думаешь, я бы не предпочла, чтобы в этой могиле лежал твой брат? – Она указала несгибаемым трясущимся пальцем в окно. – Чтобы вместо моего сына там лежали вы оба?
Мгновение Зак молчал, лишь сверлил ее медными глазами. Затем покачал головой.
– Нет, это не так.
Клементина закрыла глаза, чтобы не видеть муку на его лице, и слабо беспомощно пискнула:
– Оставь меня в покое. Я хочу, чтобы меня просто оставили в покое.
– Ах, Клементина. – Что-то коснулось ее щеки, и Клементина резко отпрянула от Зака.
– Не прикасайся ко мне. Я этого не выношу.
– Чего ты от нас ждешь? – Он наполовину отвернулся от нее, вцепившись руками в спинку кресла так сильно, что костяшки пальцев побелели, а плечи ссутулились. – Мы тоже любили мальчонку. И тоже страдаем. Так чего ты, черт возьми, от нас хочешь?
Клементина рассмеялась – хриплый ломкий смех напоминал разбивающееся вдребезги стекло.
– Чего я хочу? Хочу вернуть сына. Хочу, чтобы он был здесь со мной. Хочу снова держать его в объятиях и наблюдать, как он растет и становится мужчиной. Хочу слышать его смех. Хочу смотреть, как он размазывает по лицу варенье из черемухи и пачкает волосы. Хочу целовать его на ночь и утыкаться лицом в его душистую кожу. – Ее горло сжалось, когда внутри усилилась страшная удушающая горечь. — Я хочу, чтобы мой Чарли живым вернулся ко мне сюда, где и должен быть.