Она посидела на скамейке минут десять. Поплакала, вспомнив маму и деда, которого видела-то раз пять или шесть в детстве. Но она хорошо помнила его лицо: длинные седые волосы, губы, будто застывшие в блаженной улыбке, и голубые глаза, подёрнутые белёсой плёнкой. Дед в семнадцать лет ушёл на фронт и вернулся с войны ослепшим. Но при этом умудрялся до конца дней своих пасти колхозных коров, играя им на самодельной свирели. Жанна помнила эти жалобные переливы, которые по её просьбе наигрывал дедушка. Умер он тихо, посреди луга, прислонившись спиной к одинокой берёзе, и на лице его так и осталась эта живая улыбка. Таким дед и запечатлелся в её памяти — слепым пастухом с волшебной свирелью, принявшим свою судьбу безропотно и достойно. Дедушкину свирель Жанна до сих пор хранила у себя дома. Может быть, в этот вечер и в ней проснулось что-то от деда — она плакала и улыбалась; не злилась, никого не ругала и ни на что не жаловалась. Ведь жизнь её, как ни крути, не была пресной: объездила полмира, пообщалась со столькими интересными людьми; даже собственное дело сложилось у неё как нельзя лучше; и в груди бьётся новое сердце; и дочка её, Анечка, не лежит сейчас под этой плитой, а живёт где-то в Швейцарии, которая неспроста ей так полюбилась при первом же посещении.
Конец ознакомительного фрагмента