Постепенно он успокоился, прилег и взял книгу.
Но читать не мог: с каждой страницы перед ним вставал образ этого человека и все мучительные воспоминания прошлого, с ним связанные.
— Но ведь это же прошло навсегда, — воскликнул он, наконец, силясь отогнать воспоминания. — Слава Богу, сегодня уж суббота, а в понедельник я буду в Лидсе.
Во избежание второй случайной встречи на улице он весь день просидел дома, послав извинительную записку Анни Стэвенс, с которой они условились в этот день пойти погулять перед спектаклем. По дороге в театр он увидел этого человека стоявшим у фонаря на противоположной стороне тротуара и ускорил шаги, радуясь, что тот не видал его. Так омерзительно было чувствовать на себе взгляд этих маленьких гноящихся подслеповатых глаз.
В первый раз за все время, что он ездил за труппой, он рад был, что в уборной толчется так много людей. Это успокаивало и бодрило. Здесь он был не один; здесь были добрые слова, приветливые лица, приятная интимность общей работы. Он забыл о жаре, о давке, о том, что костюм, который ему предстояло напялить на себя, имел дурацкий вид. Здесь он чувствовал себя дома, под надежным прикрытием. Даже костюм, снятый с колка, казалось, улыбался ему дружески. Веселые голоса его товарищей так приятно отдавались в ушах. Тягостные впечатления дня теперь казались каким-то кошмаром. Реально было только это — добрые товарищеские отношения с порядочными, ничем не запятнанными людьми.
Когда мужчины-хористы сошлись на сцене с хористками, еще до поднятия занавеса, он особенно дружелюбно здоровался с теми из хористок, которые были ему симпатичны. До этого вечера он не замечал, как приятно было чувствовать голову Анни Стэвенс у себя на коленях. Он благодарил Бога за то, что он уже больше не преступник — не такой, как тот, другой. Право же, и фарисейство иной раз может быть оправданно.
Весь этот вечер в антрактах он был очень любезен и внимателен к мисс Стэвенс, когда им случалось оставаться вместе. Она охотно простила его за то, что он не пошел с нею гулять, заботливо осведомилась об его здоровье, с своей обычной прямотой спросила, не ограничивает ли он себя чересчур уж в пище.
— Вы ведь джентльмен и не привыкли к лишениям, которые терпят бедняки.
— Душа моя, — возразил он, впервые позволяя себе фамильярность, обычную между актерами, — я в своей жизни знал такие лишения, какие вам и во сне не снились. В сравнении с этим здесь не жизнь, а малина. — Он говорил искренно: глупо с его стороны ворчать на эту простую, но честную и по своему приятную актерскую жизнь.
— Я счастлив, что попал сюда. И, уверяю вас, я ем, как бык. А знаете, это страшно мило с вашей стороны, что вы так интересуетесь мною.
— Вы думаете? — девушка тихонько засмеялась и отвернула голову.
После первого акта его ждал приятный сюрприз. Вообще это был вечер сенсационных неожиданностей. Режиссер позвал его к себе в кабинет.
— Уокера вызывают телеграммой в Лондон, у него жена тяжко заболела, и в понедельник он не сможет играть. Как вы думаете, могли бы вы заменить его, пока он вернется?
— Конечно, мог бы.
— Вы единственный из всей труппы, у кого голос чего-нибудь стоит. Я намерен двинуть вас. Может быть, Уокер и вовсе не вернется, а вы справитесь с его ролью, почему бы вам и не остаться на этом амплуа?
Вся роль Уокера состояла из четырех строчек и куплета соло, да еще участия в квартере. В остальное время он подпевал хору. Но все же это была роль; имя его стояло на афише. Это был несомненный шаг вперед и в материальном смысле и в профессиональном. Наконец-то счастье улыбнулось ему.
Перед ним открывалась новая дверь.
Новость скоро стала известной всей труппе. В извещении о репетиции на понедельник, вывешенном в театре, уже стояла фамилия Джойса. Он чувствовал, что положение его повысилось. Мак-Кэй поздравил его; Блэк, хотя и сказал: «Вам, щеголям, всегда достаются пенки», — но не завистливо. Остальные подшучивали и требовали угощения, чтобы спрыснуть новый чин. Джойс послал за пивом, которое и было выпито в уборной. Анни Стэвенс пожала ему руку, когда они танцевали вместе и шепнула, что она рада. Ему и в голову не приходило, что такой ничтожный успех, может вырасти в целый триумф.
И он жаждал поскорее вернуться домой, чтобы написать об этом Ивонне.
У подъезда театра, после спектакля, он столкнулся с Анни Стэвенс, наскоро переодевшейся.
— Я рада за вас, но за себя огорчена, — сказала она, пройдя несколько шагов с ним рядом.
— Почему? В чем же разница для вас? — засмеялся Джойс.
— Теперь у меня будет другой партнер.
— Правда. Я и забыл. А знаете что забавно, но мне тоже будет недоставать вас.
— Едва ли. Я уверена, что вам совершенно все равно.
Нельзя же было не возразить на это; было бы грубо промолчать. Он ответил смутным сожалением. Она прервала его смехом, в котором чуть заметно звучала нотка гнева.
— О, я уверена, вы страшно рады будете избавиться от меня и от глупых поцелуев и от всего этого. Вам никого теперь не надо будет целовать по-китайски. А знаете, ведь ваши поцелуи были ужасно китайские.
— Английские поцелуи были бы не у места в этой сцене.
— Но ведь теперь мы не на сцене, — мягко сказала она.
Джойс сознавал, что он делает глупость, может быть, опасную, что он ничем не подал повода ей перевести их дружеские отношения в область флирта. Но что же ему было делать? Он нагнулся и поцеловал ее.
Наступило неловкое молчание, прерванное ею по обыкновению неожиданным возгласом:
— Я бы охотно выпила рюмочку портвейна.
— И я тоже, — весело подхватил Джойс. — Или чего-нибудь другого. Зайдемте вон в тот ресторанчик.
Они уже два раза заходили в ресторан перекусить чего-нибудь на обратном пути домой. Так что было естественно предложить это и сегодня. Они вошли в общую залу, и Джойс заказал вино и виски. Здесь было спокойно; только какой-то молодой человек сидел за столиком, углубившись в чтение газеты.
Джойс с улыбкой придвинул к своей даме портвейн и сам, сидя спиной к двери, стал наливать себе содовой воды и виски, как вдруг над самым его ухом раздался голос, от которого он вздрогнул всем телом и пролил воду.
— Ну, что же, старина, вы так и не поможете старому товарищу в беде?
Тот, кого он боялся, стоял позади него; по грязному лицу его ползла усмешка. Джойс и не заметил, что он выслеживал его, шел за ним все время до театра и обратно, сюда. Его бросило в холодный пот.
— Убирайтесь отсюда. Не то я заявлю в полицию, — пробормотал он, на миг теряя голову.
Анни Стэвенс уцепилась за его руку.
— Кто этот ужасный человек?
— Всего только старый товарищ, мисс, — ответил оборванец, поворачиваясь к двери. — Сколько месяцев мы с ним вместе просидели в кутузке, а теперь он не хочет дать мне полкроны, чтобы избавить меня от голодной смерти.
— Клянусь Богом! — крикнул Джойс, кидаясь к нему.
Но тот был проворнее. Он успел удрать; и, когда Джойс выбежал на улицу, — дом стоял на перекрестке, — он не знал, в какую сторону бежать за ним. Оборванец исчез во мраке, преследовать его было бесполезно. Все это произошло так неожиданно, словно во сне… Джойс растерянно приложил руку ко лбу, силясь собраться с мыслями. Он не мог даже как следует сообразить, что именно произошло. В висках стучали тоненькие молоточки; вся кожа была натянута, и сердце билось в груди, как палочки о барабан… Он обернулся — и увидел, что возле него стоит Анни Стэвенс; лицо у нее было сердитое.
— Что вы можете сказать в свое оправдание? — резко выговорила она.
— Вы верите этому человеку? — с трудом вырвалось у Джойса. Девушка отступила назад и посмотрела на него с отвращением.
— Да ведь вы же и сами не станете отрицать. Я по лицу вашему вижу, что он сказал правду. Вы только что вышли из тюрьмы.