Ирина сдержала рыдание и прижала девочку к себе, не сводя глаз с мальчика.
— Может быть, — сказала она, — я и правда изменилась. Но только одно знайте: я никогда не подниму на вас руку. Никогда.
Мальчик не двинулся ближе, но в его взгляде впервые мелькнуло то, чего она жаждала больше всего — слабая, неуверенная, но надежда.
Тишина в комнате держалась всего мгновение.
Шаги в коридоре — твёрдые, быстрые — и дверь распахнулась настежь.
На пороге — он. Высокий, широкоплечий, со стальным взглядом. Тёмные волосы, жёсткая линия челюсти. Тень от него легла поперёк комнаты.
— Что это значит? — голос уронил холод, как нож. — Кто разрешил вам приходить?
Дети дёрнулись. Девочка инстинктивно прижалась к постели, мальчик шагнул вперёд, заслоняя её плечом.
— Мы хотели узнать, как матушка себя чувствует, — произнёс он слишком взрослым тоном и всё же сглотнул.
Быстрый, раздражённый взгляд мужчины метнулся к Ирине.
— Узнать, как тигрица поживает, сунув голову в пасть? Смело, — усмешка вышла сухой.
— Они не сделали ничего дурного, — тихо сказала Ирина. — Они просто пришли.
Его брови медленно приподнялись.
— Защищаешь? С каких это пор?
Девочка сорвалась шёпотом:
— Она… сказала, что не ударит нас.
Секунда тишины. Мужчина резко вдохнул, заставив себя не сорваться при детях.
— Вон, — тихо, но так, что не послушаться было невозможно. — Сейчас же.
Мальчик кивнул, перехватил сестру за руку. На пороге девочка оглянулась — взглядом, полным растерянной надежды, — и дверь закрылась за ними, отсечённо и гулко.
Остались вдвоём.
Воздух между ними натянулся, как струна. Мужчина не подходил ближе, но заполнял собой всё пространство.
— Слушай внимательно, — произнёс он, каждое слово — как отмеренная доза яда. — Если ты играешь в очередную роль, чтобы добраться до них… Я этого не допущу.
Ирина выдохнула — коротко, будто нырнула с головой. Внутри холод и странное, горячее смятение.
— Я… — она подняла на него глаза. — Я не играю. Я не помню.
Он даже не моргнул.
— Что именно ты «не помнишь»? Как тебя зовут? Как зовут детей, которых ты наказывала за слёзы?
— Именно. — Голос сорвался, но она не отступила. — Я не знаю ни их имён, ни твоего, ни… своего. Я впервые увидела этих детей. Тебя — тоже. Я не знаю, кто я. Почему вы все… почему вы ко мне так относитесь. И почему они меня боятся.
Сталь в его взгляде стала темней.
— Блистательно, — сказал он холодно. — Новая маска. Ты всегда любила театр.
— Я не играю, — она встрепенулась. — Посмотри на меня: я не знаю, как зовут эту комнату, где запад и где восток, какие у нас боги, кто сидит в совете. Я не знаю, что я умею. Всё во мне — чужое. Я… помню только яркий свет, оглушительный, холод под спиной… и тьму. А потом — этот камин, ваши лица и страх в глазах детей. Больше ничего.
Он приблизился на шаг. Взгляд — как лезвие.
— Если это ложь, ты пожалеешь. Если правда… — он осёкся, будто слово застряло у него в горле и ему не хотелось его произносить. — Если правда, это ещё опаснее.
Ирина проглотила рыдание, заставила себя говорить связно:
— Скажи… пожалуйста. Как тебя зовут?
Пауза — долгая, испытующая. Слово он будто вынул изо льда:
— Аран.
Она кивнула, будто примеряя имя на слух.
— Аран. А детей… как зовут?
— Тейлор и Лиана. — Назвал без запинки, но голос впервые дрогнул едва слышно. — Они — причина, по которой ты ещё дышишь.
— Тейлор… Лиана, — повторила она шёпотом, удерживая имена, как драгоценности. — А я?
— Ты — Ирэния Вельд, королева этого королевства, — ровно. — Ведьма. Слишком сильная, чтобы тебе верили, и слишком жестокая, чтобы тебя любили.
Ирина сглотнула.
— И почему… они меня боятся?
Он усмехнулся безрадостно, но это была не насмешка — защитная броня.
— Потому что ты обучала семилетних стоять без движения часами «чтобы держали спину». Потому что у Лианы ты сжигала куклы — «слегающие слабость». Потому что Тейлору запрещала плакать, а за слёзы было наказание. Потому что ты… — он сжал зубы, оборвал, как будто сам себе приказал замолчать. — Довольно.
В груди у Ирины что-то хрустнуло. Боль поднялась волной — за этих двоих, за каждую сломанную игрушку, за каждую задержанную слезу.
— Я не сделаю им боли, — сказала она глухо. — Клянусь… всем, чем могу клясться.
— Ты не клянешься, ты торгуешься, — отрезал он. — И к твоим клятвам у меня нет цены.
— Проверь меня, — она подняла ладони, пустые, открытые. — Спроси что угодно. Я не знаю ничего, кроме того, что слышу сейчас от тебя. Я не знаю, где мы. Я не знаю, как держать… — она оглянулась, ирония момента кольнула, — трон. Я даже не знала, что у меня есть дети, пока они сами не сказали.