За едой я читал газету и время от времени поглядывал на Жозефину, которая пила вторую чашку кофе без кофеина. Скоро приятельница, молодая брюнетка со звучным смехом, поцеловала ее и ушла. Жозефина повернулась в мою сторону. Я сделал вид, что увлечен чтением. Мне было неприятно, что она видит меня в одиночестве.
Когда я подозвал официанта, чтобы оплатить счет, она подошла к моему столику.
– Добрый вечер, мсье Бутар!
– Добрый вечер, Жозефина!
– Вы чувствуете себя лучше?
– Да, спасибо.
– Вы встречались с доктором Пинель?
– Нет. В этом нет необходимости.
Пару секунд она молча смотрела на меня, а потом быстро взглянула на свои наручные часы:
– Мне пора. До встречи!
Она улыбнулась мне и направилась к выходу.
В кинотеатре я пожалел, что Матье нет рядом. Зал провалился в темноту. Мое сердце вдруг сжалось. Но черно-белые виды Нью-Йорка и музыка Гершвина понемногу развеяли грусть. Белокурая и белокожая героиня фильма в исполнении Мариэль Хемингуэй очаровала меня. Очень юная, с пухлыми щечками, она двигалась неловко, как это свойственно подросткам, но при этом всем своим существом излучала волнующую чувственность. Казалось бы, как может такая девушка ласкать и целовать Вуди Аллена, который совершенно не похож на соблазнителя, да еще лет на тридцать старше? И все же сама идея меня немного приободрила.
После окончания сеанса я уже шел к выходу, когда кто-то потянул меня за рукав.
Жозефина.
– Вы здесь? – удивилась она.
– Нуда.
– Надо же! И тоже один, как и я?
– Сын не смог прийти.
– Моя подруга тоже. Как странно! Если бы я знала… – Ее лицо осветилось улыбкой. – Давайте посидим где-нибудь и поговорим о фильме!
Мы зашли в бар на бульваре Сен-Мишель. Я говорил мало, больше смотрел и слушал. Она оказалась веселой, порывистой, открытой. Ей тридцать четыре, в разводе, живет с дочкой Валентиной, которой десять лет. Уже восемь лет работает у профессора Берже ле Гоффа.
Случалось ли мне раньше вести с женщиной задушевную беседу до самой ночи? Вряд ли… Жозефина засыпала меня вопросами. Я с удовольствием отвечал, а потом спрашивал о том, что было интересно мне. Между нами завязался простой и приятный диалог. Это было мне в новинку. В обществе женщины я всегда чувствовал себя неловко. Но в тот вечер у меня, что называется, развязался язык. Слова текли с удивительной легкостью. Жозефина много смеялась. Притворялась ли она? Не знаю, но смех ее звучал искренне. У меня никогда не получалось рассмешить женщину, если, конечно, не считать веселья Элизабет во время нашей последней встречи, да и то повод для потехи был совсем для меня не лестным. Словом, как я ни пытался, но насмешки ни в словах, ни в смехе Жозефины не обнаружил.
Около полуночи мы расстались у входа в метро.
– Это был очень приятный вечер, – сказала она.
– Я тоже так думаю.
Последовало недолгое молчание. Потом она неуверенно протянула мне руку.
Я вернулся к себе, на улицу Шарантон. Может, она ожидала, что я ее поцелую? Эта протянутая для прощания ручка показалась мне какой-то безликой. Этот жест грубо разрушил очарование проведенного вместе времени.
Добрых полночи мысли о Жозефине не давали мне заснуть. Как увидеться с ней снова? Позвонить в больницу и предложить встретиться? Я знал, что на это мне не хватит смелости. Как было бы здорово, если бы она сделала первый шаг!
Я попробовал разобраться в своих чувствах. Чего именно мне хочется? Поспешно овладеть ею здесь, в моей холостяцкой берлоге, увидеть ее обнаженной в кровати, с разбросанными по подушке волосами? Нет, не то, не так! И все же мое желание было вполне реальным и ощутимым…
Ко мне потихоньку подкрадывался сон; я отдал ему свое усталое тело, но мой рассудок, растревоженный Жозефиной, еще долго не мог успокоиться. Уже почти провалившись в сон, я вдруг понял, что скучаю по ее голосу, ее смеху, запаху ее духов, словно эта женщина уже наполнила мою жизнь искренностью своей улыбки.
Десять утра. Звонок телефона вернул меня к действительности. Это была она. Откуда у нее мой номер? Ну конечно, он ведь указан в истории болезни!
– Я только хотела сказать вам…
Вытянувшись на теплой простыне, я вслушивался в эту населенную недосказанностями тишину.
– Надеюсь, я вам не помешала?
И снова молчание.
– Наверное, я кажусь вам нахалкой…
Я не мешал ей говорить.
– Может, я вас разбудила?