Я представил ее в тенистом саду «Эрмитажа» – в соломенной шляпке, наслаждающейся произведением Модиано. Счастливая и беззаботная Констанция подчеркивает ручкой фразы, которые ей особенно нравятся… И вот по прошествии тринадцати лет слова, подчеркнутые ее рукой, волнуют мою душу…
А чем я сам был занят летом 1983? Где я был? И где была моя семья? Моему сыну было тогда пять лет. Обычно в это время года они с Элизабет отдыхали в Динаре. Я приезжал к ним на выходные, а потом возвращался в Париж, радуясь вновь обретенной свободе. Каждую пятницу Элизабет встречала меня на железнодорожном вокзале. Она выглядела хмурой. Думаю, она догадывалась о моих «летних» изменах. И все же из окна поезда, увозившего меня каждое воскресенье в Париж, я видел настоящую «мать скорбящую». Каким далеким все это казалось мне сейчас…
Мои веки потяжелели, и я почувствовал, что засыпаю. Я отложил «Вилллу "Грусть"» и позволил себе провалиться в забытье.
Когда я сел на постели, было уже совсем темно. Через окно в комнату проникал рассеянный свет. Как долго я спал? Который сейчас мог быть час? Я на ощупь направился в гостиную. Там я включил настольную лампу.
Десять вечера! Я проспал семь часов кряду! Я опустился в кресло, поскольку до сих пор ощущал странную сонливость, – совсем как люди, пережившие смену часовых поясов. Голова болела, желудок свело от голода. Жозефина наверняка начала волноваться, ведь она не знала, где я… Я так и не сказал ей ни слова о Констанции Деламбр. Возможно, теперь пришло время это сделать. Я схватил трубку телефона, намереваясь ей позвонить. Но в трубке была тишина.
Я решил остаться в квартире Констанции еще ненадолго, пока не перестанет болеть голова. Что, если призрак Констанции явится мне? Я представил, как она возникает передо мной там, в дверном проеме, – высокая, тоненькая и полупрозрачная, с легкой улыбкой на устах. Я потряс головой. Я не верю в привидения.
Давно пора вернуться домой, увидеться с Жозефиной… Однако незримая сила удерживала меня в квартире Констанции – уверенность, что здесь есть нечто, что я обязательно должен найти. Я закрыл глаза. Тишина стала такой давящей, что мне захотелось разорвать ее отчаянным криком. Не знаю, сколько времени я простоял посреди гостиной вот так – с закрытыми глазами, сжатыми кулаками, с трудом переводя дыхание. Сердце мое билось как отстукивающий ритм метроном.
Мне казалось, будто я вижу Констанцию, ее глаза, ее золотистые волосы. Она улыбается, глядя на мое рвение, подбадривает меня, как наставник старательного ученика, и смеется – я догадался, хотя никогда и не слышал его – тем мелодичным звонким смехом, о котором мне рассказывала ее сестра.
Что такого мог я найти в этой квартире? Что могла здесь прятать Констанция? То, что никто не стал искать и что покоилось здесь со дня ее смерти, близко, стоило только протянуть руку…
Письма! Я был совершенно в этом уверен, хотя и не смог бы объяснить почему. Констанция спрятала их в одной из этих трех комнат. И я должен их найти! Тем более что впереди – целая ночь.
Это было забавно, похоже на мысленный диалог. Или на игру. Мы с Констанцией словно бы играли в прятки. Я спросил у сердца: куда, ну куда она могла спрятать эти письма, чтобы никто их не обнаружил?
Я снова закрыл глаза и стал думать, сцепив зубы и ощущая напряжение во всем теле. Но, если не считать судороги в спине, ничего не произошло. Наверняка виду меня был при этом презабавный… Обескураженный, я присел, чтобы дать отдых позвоночнику и пояснице.
Наверное, я ошибся. И письма я придумал, поддавшись усталости и козням своего живого воображения. Я встал и собрался уходить. Уверенность, что письма находятся совсем рядом, помешала мне переступить через порог. Я попытался подумать еще, но в голове было пусто. Мысли бежали по кругу, как хомяк в колесе.
Время тянулось бесконечно медленно. Мне хотелось, чтобы сознание Констанции обрушилось на меня, как молния на колокольню, чтобы оно воспламенило меня, наэлектризовало, но мне не удавалось уловить его, обольстить, овладеть им; оно ускользало от меня, как ночная птица, чьи крылья незримо взмахивают в темноте… Собрав все силы, я заставил себя расслабиться, ощутил, как падает последний бастион сопротивления.
Я был готов. Я был телом, в котором билось чужое сердце. И я ожидал, что это существо без тела явится и приникнет в свое сердце.
Мне показалось, что призывы мои не остались тщетны. Нечто обретало форму: ответ туманный, далекий; едва слышное дуновение, которое могло бы остаться незамеченным, если бы все чувства мои не были так напряжены.